Письма на телефон

Да будет свет! Да сгинет мрак! Да воспылают рвением сердца! Надеюсь, вам понравится. Второе мое пробуждение произошло уже ближе к двенадцати. Александр и Аля мирно распивали на кухне кофе с плюшками. Увидев лакомство, привезенное сестрой, я не сдержался и провел языком по пересохшим губам. — С вишневым вареньем? — восторженно посмотрел я на фею Алину. — Как ты любишь, — с улыбкой отозвалась сестра. — А твой подопечный, кстати, тоже обожает плюшки с вишневым вареньем. — Подопечный? — набив рот, с интересом уставился я на Люцифера. — Интересная формулировка. — А кто же он, по-твоему? — вопросительно изогнула бровь Аля. — Главный свидетель по делу Зимина, Русланова, Шевцова, — ответил я, тут же напрягаясь, чтобы придумать чему именно стал Михайлов свидетелем, на случай, если Аля почует неладное. — Не кажется ли вам, товарищ лейтенант, что это не совсем правильно, с точки зрения профессиональной этики, оставлять главного свидетеля у себя на ночь в квартире? — насмешливо поинтересовалась сестра, откидываясь на спинку стула. — Даже если это неправильно, сделанного не воротишь, — развел я руками и тут же потянулся ко второй плюшке. — Кофе не хочешь? — внимательно проследив за тем, как я умял очередную плюшку, осведомилась Алина. — Поедем в Макдональдс? — оживился вдруг Александр. — Зачем? — не поняла Аля. — Я думал, Игорь Алексеевич только там кофе пьет, — честно сказал Михайлов. — У него не настолько избирательный вкус, — захохотала сестра и тут же обратилась ко мне: — Твой подопечный готов ехать тебе за кофе целых десять остановок. Огромные жертвы, ты оценил? А, Игорь Алексеевич? — Б, Алина Алексеевна, — отмахнулся я от Али. — Погоди, ты совсем не удивлен, что Саша назвал тебя не лейтенантом? — недоверчиво уточнила Алина. — Ну совсем-совсем? Ни капельки? Тебе совсем не интересно, с чего это он вдруг? — Выкладывай, — устало кивнул я, понимая, что отделаться от сестры будет просто невозможно. — Это я его попросила, — гордо ответила Алина. — Серьезно? — ровным голосом спросил я. — Ты шутишь. Никогда бы не подумал. Вот это сюрприз. Не ожидал. Нет, ну кто бы знал? Александр внезапно разразился громким звонким смехом, веснушки на бледных щеках моментально стали ярче, зеленые глаза весело заблестели. Михайлов запустил руку в челку и легким движением убрал ее, открывая свои глаза. Не изумруды, нет. Их цвет слишком яркий и неестественный, а у Александра глаза были просто волшебные. Мягкий зеленый цвет, цвет летней травы, растущей у большой дороги, насыщенный, густой, но несколько припыленный. Радужная оборочка была будто скована более темным на несколько тонов ободком, а сероватые нити, пронизывающие вся радужка и будто вплетающиеся в нее, делали взгляд Александра если не уникальным, то уж точно редким. Рыжевато-русые ресницы отбрасывали на веснушчатые щеки длинные тени. Я невольно залюбовался открывшейся мне картиной. Но Михайлов буквально через несколько секунд вернул челку на свое законное место. Я досадливо сморщился. Никогда не понимал я стремлений молодых людей занавесить себе все лицо челкой. Ладно бы еще косоглазые были, пытались как-то скрыть недостатки, но Александру-то скрывать было нечего. Его глаза, напротив, стоило показывать всему миру, чтобы каждый знал, что на планете живет обладатель вот таких вот нереальных глаз. Алина коварно улыбнулась и уткнулась в чашку, чтобы скрыть свою лисью мордочку, значившую только одно: сестра уже все окончательно для себя решила. Я скривился. Ужасная чисто женская черта — выдумывать отношения на пустом месте. — Если вам не нравится, то я могу и не называть вас так, — беспечно поболтал серебряной ложечкой в огромной кружке с бульдогом Александр. — Мне как-то непринципиально, — пожал я плечами. — Значит, «котики», «зайчики» и «пупсики» приветствуются? — ехидно поинтересовался Михайлов. — В рамках разумного, — нахмурился я, давая понять, что никакого зоопарка терпеть не намерен, и тут же приторным голоском добавил: — котик. Люцифера от обилия сиропа в моем голосе передернуло. Ложка с негромким звоном, сопровождавшимся всплеском остатков кофе, ударилась о стенки кружки, погремела и затихла. Александр поднял на меня глаза и одарил меня взглядом человека, мучавшегося от зубной боли. — Вашей девушке не повезет, Игорь Алексеевич, — с тяжелым вздохом мученика произнес Михайлов. Тут, словно по заказу, подала голос Алина, посчитавшая, что молчит уже непозволительно долгое время. — Весьма тонкий намек, — вульгарно закинув одну ногу на другую и нацепив на лицо мерзкую улыбочку, сообщила сестрица. — Игорь Алексеевич свободны, как ветер. Что в данном контексте означает: «Не состоят в каких-либо отношениях романтического характера с лицами своего или противоположного пола». Но один-то в поле не воин! — вдруг лукаво подмигнула Аля слегка охреневшему от внезапных перемен интонаций Александру. — Он ищет себе спутника жизни, причем пол спутника нигде не оговорен. Сестра говорила бегло, смазано, ежесекундно принимая новую позу и меняя выражение лица и интонацию от «Крепостная крестьянка восемнадцатого века» до «Мисс Пафос две тысячи одиннадцать». В Алине медленно, но верно погибала великая актриса бутербродного жанра, которых так любят домохозяйки, уставшие жарить мужу котлеты и лупить сынка ремнем за плохие оценки. Аля могла бы заламывать руки и обливаться слезами, через секунду плясать кадриль с усатым гусаром, еще через час обсуждать с мадемуазель О. графиню М., а вечером вновь рыдать из-за побега гусара с графиней во Францию и предательства мадемуазель. Словом, количество эмоций, используемых тем утром по одной лишь простой прихоти сестрицы, стремилось к бесконечности. — В Интернете можно на сайте знакомств зарегистрироваться, — неожиданно выдал Люцифер. — Серьезно? — копируя мои интонации, ледяным голосом удивилась Алина. На этот раз Александр смеяться не стал. Шутка, повторенная дважды, теряет свою актуальность. И потом он понял, что полное уничтожающего все живое сарказма «серьезно?» было не столько насмешкой над очевидностью радостного заявления рыжего, сколько камнем непосредственно в мой огород. — Хочу купаться, — потянулся я, чтобы разрядить обстановку в кухне. — Лето кончилось, — мрачно резюмировала Алина. — Вместе с ним и купальный сезон закрылся. Конечно, ты всегда можешь вступить в ряды «моржей» и искупаться в каком-нибудь симпатичном водоеме, предварительно расколов толстый слой льда зубочисткой, но для «моржей» опять-таки не сезон. — Осень — скверная пора, — по-своему повернул все сказанное сестрой Александр. — Постоянно хочется либо повеситься, либо утопиться. — В шестнадцать лет надо осенью собирать грибочки в лесочке, а не вешаться, — укоризненно произнесла Аля. — Что за мрачные мысли? Михайлов взглянул на сестру, и в его глазах на мгновение отразилось такое количество мрачных мыслей, что Алина невольно отпрянула. «Нет, это парень определенно не такой, как все, — мелькнуло у меня где-то в подсознании. — Старается казаться веселым и беспечным раздолбаем, но пара неосторожно брошенных фраз — и это впечатление рушится, как карточный домик в ураган». — Переходный возраст же, — широко улыбнулся Алине Люцифер. — Многие в тринадцать-тире-девятнадцать лет режут вены, прыгают с мостов и вообще совершают поступки, мало совместимые с жизнью. — Это не из-за переходного возраста, — возразил я, имея на это свою точку зрения, — это из-за дурного воспитания. Если мама с папой были адекватными людьми, то сыночек не будет пытаться вскрыть себе в ванной вены осколками бутылочного стекла. Да у него даже мысли такой не возникнет. Максимум «заколебало, хочу умереть». Но это, согласись, далеко от «мир больше не будет прежним, я неудачник, у меня нет будущего, зачем мне жить, пойду умру». — Родители-то тут причем? — не понял Александр. — Во всем виноват сам человек. — Безусловно, — снисходительно кивнул я. — Только вот добрую часть того, что есть в человеке, в него заложили родители. И совсем не обязательно, что у невоспитанного человека были плохие родители. Даже если мама педагог, а папа скупил целую библиотеку книг по воспитанию, человек может вырасти с гнильцой. Тут не досмотрели, там прозевали, а он уже в ванной вены режет. — Хотите сказать, вас никогда не посещали мысли о суициде? — недоверчиво поглядел на меня Люцифер. — Мысли у людей частенько расходятся с делом, — назидательно сообщил я, будто открывая великую тайну бытия. — Человек может подумать одно, сказать второе, сделать третье, а потом заявить, что собирался сделать вообще нечто четвертое. Это от общечеловеческого желания обмануть всех, и себя в том числе, но при этом остаться в выигрыше. — Вы не ответили, — нахмурился Александр. — Это от общечеловеческого желания всех обмануть? — Посещали, — тихо произнес я. — Но, как ты можешь заметить, я жив. И дальше мыслей дело не заходило, поверь. — Я в пятом классе тоже хотела вены вскрыть, — вдруг оживилась Аля, словно речь шла о чем-то приятном. — Мне нравился мальчик, которому нравилась моя подруга. Я думала, что хуже этого и быть ничего не может. Я даже взяла бритву папину в ванной, но перетрусила и не стала кончать жизнь самоубийством. Я думаю, каждый через подобное проходил. Мозгов-то еще мало, а проблемы уже какие-то есть. Самоубийство это, конечно, не выход. — Никто не спорит, — пожал плечами Михайлов. — Еще бы ты спорил со мной, — хмыкнула Алина. — Не дорос еще. Молоко на губах не обсохло, а уже спорить со мной собрался. — Ум от возраста не зависит, — буркнул Александр. Разговор медленно, но верно переходил в стадию неконтролируемых разборок. Алина набрала в легкие побольше воздуха, чтобы поставить Михайлова на место, тот в свою очередь нацепил на физиономию выражение а-ля «говорите, тетя, говорите». — Собирайся, Михайлов, — буквально выкрикнул я, чтобы опередить сестрицу. — Поедем в отделение. Надо записать уже, в конце концов, твои показания. Люцифер раскачивался на стуле. Взад-вперед, взад-вперед, взад… Ритмичный скрип сменился грохотом и треском ломающейся древесины. Я без сожаления поглядел на обломки стула. Не удивлюсь, если он застал еще революцию. От созерцания меня оторвал стон Михайлова, слишком громкий, чтобы быть искренним. — Казенный стул сломал, — вздохнул я. — Поднимайся. — Вас стул волнует? — задохнулся от возмущения Александр. — А то, что я, может, позвоночник сломал, это вас не заботит? — Не особо, — признался я, протягивая лист бумаги и ручку через стол. — Ознакомься. Люцифер вскочил с пола, размашистым подчерком быстро написал «С моих слов записано верно», подставил подпись с росчерком на полстраницы и протянул мне бумагу. Я скептически посмотрел на закорючку, но лист все же взял. — Теперь дело за малым, — зачем-то вслух произнес я, — найти этого Костю Рогачева и вытрясти все из него. Ты с ним случайно не знаком? Александр помотал головой. Я тяжело вздохнул. Ничего не видел, ничего не знает, никого не знает. Бывают же такие бесполезные люди. — Но у одного моего одноклассника тоже фамилия Рогачев, — задумчиво поделился Михайлов. — Может, они родственники? — Рогачев? — нахмурился я и тут же хлопнул себя по лбу. — Точно, Виталий. Я же с ним разговаривал в школе. Лучший друг Русланова. — Кто лучший друг? — прыснул Александр. — Виталик? Не смешите мои тапочки! Что могло быть общего у Олега и этого ботаника? — Откуда я знаю, — раздраженно дернул я плечами. — Мне так сказали родители Олега и сам Виталий. — Слушайте больше, — фыркнул Михайлов и, за неимением стула, уселся на мой стол. — Я был лучшим другом Олега. Рогачев это так, чтобы родители не волновались. Положительный мальчик и всякое такое. Взрослым нравится, когда их дети общаются с тихими ребятами, и не нравится, когда с Сашей Михайловым. — Родители переживали за сына, это естественно, — заметил я. — Они его просто пасли, — устало объяснил Александр. — Шаг влево — расстрел, шаг вправо — повешенье. С этим не разговаривай, с тем не дружи. Это сделай, сюда поезжай. И постоянно: «Это для твоего же блага!» Да чхать все хотели на благо. Когда родители разрешают все и не контролируют чадо — это плохо. Но когда родители диктуют абсолютно все, не дают принимать решения — это еще хуже. Есть вещи, которые взрослые не могут понять. Отношения в классе, авторитеты и прочее. Они считают, что их ребенок должен поступать так, как должен, что ему должно быть глубоко наплевать на мнение кого-то. А ему не наплевать. Его эта забота душит, опека давит на него. — Он был геем, у него волосы были покрашены в зеленый цвет, он постоянно пропадал ночами, спал с наркоманом, дружил с алкоголиками, и ты говоришь, что его пасли? — закричал я. — Чем больше человеку запрещают, тем больше он отрывается, когда получает хоть немного свободы, — слабо улыбнулся Люцифер. — Он буквально выгрызал себе право на собственное мнение. Я уронил голову на руки. Как же сложно с этими подростками. Какая каша у них в голове. Уже не дети, но еще не взрослые. Искаженное видение мира, деление всего на черное и белое. Я со страхом подумал, что я когда-то был таким же, всего каких-то пять лет назад. Я встал из-за стола. Александр с интересом разглядывал толстые папки, стоящие в шкафу образца тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, и водил по ним указательным пальцем. Я подошел, пытаясь понять, что так привлекло внимание Михайлова. — Интересно? — улыбнулся я. — Очень, — кивнул мальчик и повернулся ко мне лицом. — Вам идут очки. Я слегка приподнял уголки губ, благодаря за комплимент. — Но без них лучше, — продолжил Александр и, протянув руку, снял мои очки. Вторая рука его коснулась моей щеки. Я замер. Русые ресницы дрожали. Мягкие холодные губы осторожно коснулись моих. Легко, нежно, как-то по-детски. Александр тут же отпрянул и выскочил из кабинета, швырнув мои очки на стол. Я проводил его ошарашенным взглядом. Дверь оглушительно хлопнула, выводя меня из оцепенения и оставляя наедине со своими мыслями.