Параллели

- Вставай! Вставай же! Ну, сколько можно спать?! «Черт, уберите из моей спальни этого ребенка», - подумал я, услышав знакомый детский голосок, вырывающий меня из пучины бессмысленных сновидений. Но, разумеется, мои молитвы никто не услышал, а девочка, между тем, перешла к более решительным действиям. Я чувствовал, как ее маленькие ручки ухватились за край одеяла на моей голове и рывком потащили его вниз. Странно, не помню, чтобы даже в детстве я спал, укутываясь с головой. Наверное, это была моя неэффективная попытка продлить свой сон. - Ханаби, отстань! – Без тени замешательства бросаю я, когда чувствую щекой неприятную прохладу утреннего воздуха. С каких пор у нее вошло в привычку будить меня по утрам? Неужели будущей главе клана нечем заняться? И тут в моей голове, словно от удара в массивный колокол, зазвенела одна мысль: «Я послал представителя главной семьи!» Нет, в прошлом мне часто хотелось это сделать, но мое воспитание никогда бы мне этого не позволило. А что теперь?! Все еще не понимая, как с моих губ могло сорваться нечто подобное, я быстро приподнимаюсь на постели и поворачиваю голову, питая очень смутную надежду на то, что это всего лишь продолжение моего дурного сна. Из-за резких движений мои глаза еще пару секунд продержали меня в нервозном томлении, представив, наконец, картину довольной, широко улыбающейся девчушки с расчесанными, но уже вновь растрепанными волосами. - Прошу меня простить, Ханаби-сама, – выпаливаю я и получаю в ответ новый повод для удивления. Ханаби изумленно приподнимает бровь, словно слышать подобное обращение ей в диковинку, а затем заливается чистым и искренним смехом. Он не настолько громкий, но тогда почему меня оглушает этой звенящей и теплой волной чего-то давно потерянного? Моя маленькая сестренка смеется. Разве в этом есть что-то противоестественное? Нет. Разве странно, что кто-то из твоей семьи будет тебя по утрам? Нет… это же нормально… так же было всегда… да? - Блин, нии-тян, ну ты даешь! Тогда уж не мелочись и переходи на Ханаби-химе, – она приблизилась к моему лицу, проведя пару раз ладонью перед глазами. - Чего тебе там приснилось-то? - Ничего… - Неуверенно произнес я, все еще блуждая в закромах своего замешательства. - Тогда вставай и пошли завтракать. Мы тебя дожидаться не стали, поэтому, если не поторопишься, все остынет, – тут она заговорщицки огляделась и снизила тон. – Если что, твой отец еще не отошел. Он сказал, что похороны твои оплачивать не собирается, – кивнув, словно конспиратор, успешно донёсший послание, Ханаби отошла от моей кровати и побежала к двери, добавив перед выходом. – Мы ждем тебя! Оставшись один, я какое-то время еще думал над тем, что именно показалось мне странным, но так и не смог понять причину своей растерянности. Скорее всего, это из-за резкого пробуждения. Бывает же порой, что спросонья в голове копошатся странные, абсолютно нелогичные мысли, которые кажутся в этот момент самыми естественными, как, например, совершенно глупый вопрос нужно ли посолить шмеля перед завтраком? Помню, когда-то я проснулся и на полном серьезе спросил это у отца. Жаль, в голове ни одного намека на то, какой была его реакция. Рассмеялся, наверное… Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. И потянуло же меня с чего-то на воспоминания… Но, в любом случае надо вставать, не хочу пропустить завтрак в кругу семьи, ведь в последний раз мы с отцом вместе ели без малого двенадцать лет назад. Уже встав с пастели, я вновь замер. Снова это чувство того, что что-то идет не так. Словно искаженный эффект дежавю, перенесенный из реальности в разум. Ты слышишь в голове голос, говорящий абсолютную истину, но, перекладывая его на окружающую действительность, получаешь неверное решение. Я совершенно уверен, что не видел отца двенадцать лет, но почему? Что мешало мне каждое утро завтракать с ним, или беседовать в свободное от миссий время? Странно… неправильно… что-то не то… Оглядываю комнату. Она светлая, хотя единственным местом, откуда этот свет мог проникнуть вовнутрь, было круглое окно над кроватью. Здесь неуютно… На столе лежит свиток с договором о миссии. Не помню, новая ли это, или я просто не отнес его вчера в резиденцию. Не важно, ознакомлюсь с ним потом. Рядом со столом стоит шкаф. Я уверен, что моя одежда там, не потому, что я помню, как вчера ее убирал, а потому, что чисто логически быть ей больше негде. Отворяю деревянные створки и подтверждаю свою догадку. Почему-то пытаюсь найти взглядом что-то белое. Увы, здесь в основном только темные тона. На одном из рукавов блеснул протектор, таким образом, сведя мой выбор к единственно верному варианту. Надеваю черные штаны и такого же цвета футболку с запа́хом без каких либо пуговиц, не оголяющую тело лишь благодаря синему поясу, за который я ее заправил. Убрав пастель, я иду в ванную. Все знакомо… крайняя дверь слева… выключатель на уровне головы около косяка, и глупая мысль, проскользнувшая через внутреннее Я: «Как дома..» Да, меня все-таки не покидает ощущение, что мне тут не место. «Это мой дом», - делаю вывод я. «Я не могу тут жить», - подсказывает чутье, но, «если не здесь, то где?» - «не знаю». Что за черт? Я чувствую себя шизофреником. Тянусь к зубной щетке, и заставляю руку повиснуть в воздухе. Шесть. Почему их шесть? Три в одном стакане и три в другом. Много. Их не должно быть столько. Откуда? Черт! Меня охватывает паника. Я почти физически чувствую, как блоки воспоминаний в моей голове меняются местами, скрипят, деформируются, разлетаются сотнями осколков, врезаясь в еще целые картины; они наслаиваются одна на другую, иногда скрывая под собой образы полностью, а иногда уродуя их, присваивая знакомым лицам двойные эмоции или искривляя их так, что они уже смутно могут напоминать людей. Что это? Иллюзия? Нет, не возможно. У меня есть бьякуган. Они на меня не действуют. Рука дрожит. Я резко ее отдергиваю, задевая головку одной из зубных щеток, из-за чего весь стакан летит вниз и разбивается у моих ног. Кажется, с кухни раздался голос. Женский… Чей? Без понятия, но, вроде бы, этот звон отрезвил меня. Это главное. Я присаживаюсь на корточки и собираю осколки. Сзади слышу шаги. Кто-то уверенным и широким шагом идет сюда. - Неджи?! А вот этот голос мне уже хорошо знаком. Из-за него мое сердце моментально сжалось. Больно… очень больно. Я готов поклясться, что чувствую эту боль физически. Опускаю глаза и понимаю: сжалось не сердце, а моя ладонь, в которой уже покоилась, по меньшей мере, четверть стекляшек. - Неджи?! – снова он зовет меня по имени, и боковым зрением я вижу его фигуру, присаживающуюся рядом со мной. - Что случилось? – нет, этого голоса я не знаю. Кто эта женщина? - Неджи стакан разбил. Ох, боже, да еще и порезался, – его рука обхватывает мое запястье. Теплая. Большая. – Так и будешь их в кулаке держать? – Я чувствую, что на его лице играет усмешка, но слова прозвучали с заботой, поэтому моя ладонь послушно разжимается. – Что с тобой? Еще не проснулся, что ли? Наши взгляды встретились. Отец. Это он. Почему я так рад его видеть? Я готов разрыдаться и броситься к нему на шею. Откуда это чувство? Я счастлив. Мгновенно одной волной снесло весь тот хаос, который всего пару секунд назад вгонял меня в пучину безумия. Буря утихла, похоронив корабль этих эмоций. Он просто исчез с горизонта. Тишина… покой… И только ветер, освеживший разум, тихо нашептал мне на ухо, как не к месту были бы мои воплощённые желания. Семнадцатилетний сын в слезах с пораненной рукой бросается на шею своему отцу. Я усмехаюсь, и, похоже, это заставляет отца поверить, что со мной все в порядке. Однако я все равно спешу подкрепить это словами. - Прости, я разгромил ванну, – спокойно отвечаю я, поднимаясь. Рука жутко саднит, похоже, там остались некоторые осколки. - Это верно. Сегодня кто-то пойдет в магазин, – в дверях усмехнулся дядя. Я обернулся и заметил, что собрал своей выходкой у входа всю семью. Тот женский голос, который я не узнал, принадлежал матери Хинаты и Ханаби. Она смотрела на меня своими добрыми и испуганными глазами. Хината была на нее очень похожа, и мне казалось, они еще начнут спорить, кто из них будет обрабатывать мою рану. Какой же я дурак… нашел, в чем сомневаться. Конечно же, это мой дом. Это моя семья: отец и его брат, похожие друг на друга лишь внешне, две сестры, дополняющие характеры друг друга, словно инь и ян, и их мама, всегда присматривающая за нами всеми после смерти моей. Это все мое, это все родное и очень ценное. Какая глупость, разве у Хьюга может быть иначе? *** За завтраком, однако, я понял, что имела в виду Ханаби, когда говорила про оплату моих похорон. Кажется, вчера я взялся за миссию, которую никто в нашей семье не одобрял. Особенно против был отец. Он выражал свое недовольство молчанием, которое угнетало меня на протяжении всего нашего пути к резиденции. Это было тяжело. Я не думал, что мы будем проводить время так. Мне хотелось говорить с ним, слушать его. Почему-то каждое его слово, каждый звук были для меня неимоверно важны, словно я не слушал его голос вечность, и мне дали всего мгновение, что бы успеть его запомнить прежде, что он снова исчезнет из моей жизни. И я думал, что начну проклинать отца за то, что он самым жестоким образом растрачивает эти секунды. Почему у нас такое странное отношение ко времени? Оно сыпется к нам на руки слабым потоком, и мы подставляем ладони, что бы почувствовать его безмятежность. Но я плотно сжимаю пальцы, стараясь не упустить ни единой песчинки, в то время как ты расставляешь их широко, позволяя им упасть на землю и стать тропой под твоими ногами. Ты идешь по ней, а я стою на своем маленьком островке спасения, образовавшемся из тех крупиц, что уже не в силах удержать в руках. Мне страшно… - Пап, а тебе, зачем в резиденцию? – Спрашиваю я со вздохом. Пусть хоть какой-то разговор начнется. - Сегодня собрание. Кадзекаге хочет обсудить вчерашнее, – он выдержал паузу, словно думая, стоит ли продолжать. – И о твоей миссии поговорим. Я хочу знать, как долго мой сын пробудет в роли очередной… - Он запнулся и на это раз продолжать все-таки не стал. Понятия не имею, что вчера должно было произойти, чтобы сегодня все было настолько плохо. В голове тут же промелькнула мысль, что мне все же стоило прочесть тот свиток на столе. Возможно, именно он пролил бы свет на все загадочные, похоже, для меня одного, обстоятельства. Я вздохнул. Бывает такое, что день не задается с самого утра. Это мой случай. Рука, хоть и перебинтованная, все еще болела, и, в добавок ко всему, я, кажется, натер сандалиями ноги. Перегородка между большим и средним пальцем впивалась в кожу со страшной силой. Черт, и как я могу носить обувь, которую на дух не переношу? В детстве надевать гэта было самым страшным наказанием. Помню, я снимал их при любом удобном случае, а потом все-таки получал от отца нагоняй за испачканные белые носки. Вот ерунда. В моих воспоминаниях звонким эхом раздался звук ударяющийся подошвы гэта о деревянный пол. Нет. Невозможно. Показалось. Не гэта. Не дерево. Песок. Песчаный пол. Шуршание. Я же в Суне. - Неджи, с тобой все в порядке? – замечаю, что отец как-то обеспокоенно на меня смотрит. Наверное, он прав, есть, на что там смотреть. - Конечно. Я просто не выспался, – позволяю себе притворную полуулыбку. Мы дошли до резиденции и встретили у входа двух членов совета. Я не знаю их, но моментально испытываю к ним неприязнь. Их взгляд мне не нравится. Они словно сравнивали меня с куском мяса, который бросают львам в зоопарке. Я как-то присутствовал при этом действии и прекрасно помню, с каким видом от бедного травоядного отдирали куски плоти, предназначенные для королевского пира. Отец остался с ними, а я, попрощавшись с ним, поднялся к кабинету Кадзекаге. Меня уже ждали. Хоть это и был мой Каге, но я с интересом разглядывал его, как будто видел в первый раз. Он выглядел очень усталым, скорее всего, не спал всю ночь. На лбу были еле заметные следы от складок, доказывающие то, что сон заменили на серьезные размышления. - Я знаю, твой отец был против, – сразу начал он. - Поэтому я еще больше благодарен тебе за то, что ты здесь, – Кадзекаге бросил взгляд на часы. – До собрания еще час. Пойдем, я расскажу подробности по дороге. Мы покинули резиденцию и направились в северную часть деревни. Единственные подробности, которые я узнал от него, заключались в том, что, во-первых, миссия не оплачивается по решению совета старейшин, во-вторых, отчеты мне придется предоставлять каждое утро в устной форме, и, в-третьих, как уже сказал мне отец, длительность этого задания под вопросом. Судя по тому, как Кадзекаге со мной говорил, я еще раз убедился, что мне надо было прочесть тот свиток. Но, что поделаешь, жалеть уже поздно. После таких пятиминутных объяснений мы шли молча, приближаясь к окраинам Суны. Я не могу сказать, что знаю каждый закоулок этой деревни, но сомневаться в том, что мы находимся в одном из самых неблагоприятных районов, не приходилось. Через каждую вторую улочку, увиливающую направо или налево, я чувствовал запах алкоголя. Пару раз я даже заметил девушек, возвращающихся с ночного дозора. И все это складывалось в моей голове в неприятную и настораживающую картину предстоящих событий. Что, черт подери, могла быть за бесплатная миссия в подобном месте от самого Кадзекаге? С одной стороны и узнать хочу, а с другой совершенно не горю желанием. К счастью, за всей этой помойкой, а по-другому я подобные места назвать никак не могу, расположился маленький, домов в семь, не больше, квартальчик. Его состояние, конечно, оставляло желать лучшего, но для малоимущих семей, скажем, это был очень выгодный вариант. Остановившись перед дверью в один из домов, Кадзекаге обратился ко мне: - Твоего уровня техник должно быть достаточно. Я не прошу тебя находить с ним общий язык. Мне важно лишь его психическое состояние и то, насколько он может собой обладать. Большего мне не требуется. - Хорошо. Я остался один, и меня сразу же охватило странное чувство. Я был здесь нежеланным гостем. Чакра, которую я ощущал по ту сторону двери, просто кричала мне об этом. Она был сильной, клокочущей и неуправляемой. Ее обладатель ненавидел меня просто за то, что я есть, что я – это не он, что я – чужое. И я очень хорошо знал, из каких нитей сплетается это полотно бесцельной ненависти. В основе его лежали фиолетовые нити страха в кайме красного необузданного гнева с бледными зелеными вкраплениями зависти. Боже, как же мне это знакомо. Мне не хочется вновь вспоминать это, но открыть эту дверь придется. Я прикасаюсь к ее шероховатой поверхности ладонью. Легкое усилие - она подается. Мои глаза опускаются вниз, и я вижу перед собой маленького мальчика с ярко красными волосами. Какие же у него пустые глаза… Но не они пугают меня, а свежий, еще не заживший шрам на лбу в виде такого прекрасного слова «ЛЮБОВЬ»…