Собачье счастье

Мать тащила ее к шаману. — Да что ж это такое! Бисова девка! Семнадцать лет живет на свете, семнадцать лет меня мучает, а все не уймется, кровопийца проклятая! Тщетно Осока упиралась. Запнувшись и упав в грязь, она не выдержала. Размазывая по лицу слезы и дорожную пыль, она взмолилась. -Матушка, матушка, но не виновата я! Вокруг толпилась группа односельчан. Осоке было невыносимо от одной мысли, что они смотрят на нее. Видят ее унижение. Он… видит ее унижение… ее позор. Осока резко остановилась и высвободила руку из материнской ладони. Нет. Хватит. — Не тащи меня, матушка. Я сама пойду. Старуха недоуменно воззрилась на гордо выпрямившую спину дочь. Эх, хороша чертовка! Нет краше на деревне. Коса, черная как смоль, толщиной в крепкую мужскую руку, глазищи огромные, ведьминские! Ни у кого таких глаз больше нет. Только у ее дочки такие. Светло-светло зеленые, как первая майская трава. Кожа белая, руки нежные. Эх, воспитала принцессу, а с принцессы столько стрессу! Прокляли в младенчестве люди злые, сглазили твари жестокие! Все умилялись глазкам младенческим, перебирали волосики темные, целовали ножки сахарные… и сглазили. Сгорбилась мать. Исподлобья на дочку глянула. — Эх, бисова девка! Ну пойдем, пойдем, чего людей смешить. Пойдем. Осока оглянулась. Он все так же стоял в толпе. И с улыбкой смотрел на нее. Эстан. Стыдливо опустила она ресницы черные. До чего ж ты хорош, Эстан! До чего красиво лицо твое. Волосы подобны спелой пшенице, кудрями мелкими вьются, кожа смуглая, руки рабочие, улыбка солнца ярче, борода знатная-статная. Эх, хорош Эстан. И она хороша. А не быть им вместе — какая ж мать возьмет в дом прокляту девку? Встретилась-таки взглядом Осока с глазами его синими и замерло вновь сердечко девичье. — Ты идешь или нет, бисова девка?! Осока вздохнула и пошла покорно за матерью. Односельчане у нее хорошие, понимающие. Не стали пальцами тыкать, да нос воротить.

***

Темно у шамана в избе. Пахнет травами разными, тяжел дух их для разума человеческого, бередят они душу нежную девичью, страхом наполняют тело юное. — Вижу, мать, вижу я, зачем пришла. Осока испуганно обернулась. Послышался шорох, метнулось пламя свечи, да и погасло совсем, черноте непроглядной место уступив. Бьется пойманной птичкой сердце девичье, мать за руку держит крепко, да слышит, слышит Осока дыхание с присвистом, тяжелое. Страшно матери, да держится. Страшно дочери, да не дрожит. — Привела красу в мою избу, а от ее красы и огонь бежит. Снова загорелся огонек на свечке, затрещал, да не погас. Сидит у стола шаман деревни ихней, колдун безобразный, да мудрый, как филин ночной, смотрит глазами черными на девку проклятую, и алчным, жадным светом огонь в его глазах горит, жаждет он плоти юной ее, жаждет губ ее сахарных! Мать к нему кошкою ластится, сунула в руки ему рушник белый, красными нитками вышитый. Помнит Осока, как вышивала его, как колола игла пальцы белые, как кровь ее девичья на ткань белую капала. Взял рушник шаман, к носу поднес. — Хороша, хороша твоя дочка. Красивый узор кровью вышила, приму как подарок рушник ее. Подойди же, дитя, ко мне. Не кусаюсь, не бойся уж. Сжала ладони Осока, да противиться не осмелилась. Страшен шаман, страшен был взгляд его. Пальцы крючковатые скользнули к грудям девичьим, вторая рука опустилась на талию. Мерзко, ох, мерзко стало ей. Дернулась она серной напуганной, вскрикнула. Опустилась ладошка белая на морду его ужасную. И тут же пощечина жесткая хлестнула личико ее. Зашипела мать, зашипел шаман на девчонку. — Что ж ты творишь, девка бисова, что ж мать ты позоришь, тварь такая?! — Успокойся, мать, — гаркнул старик, — выйди из избы моей, оставь мне дочку свою пошептаться о судьбе ее. Дернулась Осока за матерью, да сомкнулась на запястье ее рука мужская, крепкая. -Матушка! Матушка, не оставляй меня! Хлопнула дверь в избу. Старик притянул ее к себе. — Слушай меня, девочка. Отдайся мне. Подари мне на ночь одну свое тело сладкое, нежное. И сниму я с тебя проклятие и будешь жить ты с Эстаном своим счастливо, и будут дети ваши прекрасны как ангелы, достойно жить будешь. Эх, знает черт про чувства девичьи. Тяжело дышалось Осоке. Очень счастья хотела девочка. Да под старика ложиться! Невинность свою уроду отдавать? Посетили душу девичью раздумья тяжелые, горькие. Коснулась рука мужская завязи на сарафане ее шелковом, распустилась ткань, обнажая грудь высокую. Застыдилась Осока наготы своей. Попыталась закутаться в тряпку вновь, да рассмеялся старик. — Хороша, хороша грудь твоя белая, хороши твои губы алые. Мерзко стало Осоке, взяла ее злоба адская. — Руки убери свои, пень старый, не для тебя растила мать меня, берегла как сокровище! Я уж лучше с любой дворнягой, чем с тобой! Вырвалась девушка. Сарафан запахнула узорчатый и на улицу выскочила. Бежала домой не глядя перед собой, не видя взглядов удивленных, да насмешливых. Ворвалась в дом да на лавку рухнула. Билось в истерике тело девичье, плакала душа слезами горючими. «Что же будет теперь? Не видать мне счастья никогда, прогонит мать из дому, зачем ей проклятая девка, кою и замуж-то не возьмет никто? Ах, Эстан, за что же мне горе такое…» Вернулась мать, когда стемнело уж. Тень легла на лицо ее старое. Глубже стали морщины, сильнее сгорбилась. В страхе Осока в угол забилась. Молчание заполнило избу. — Осока, дочь моя, — треснул голос материн, обняла она дочку единственную, -крепись, крепись девочка. До чего же ужасно сложилось все! — Что случилось, матушка? — Велел шаман замуж выдать тебя. Осока не верила своим ушам. Неужели все… все еще наладится? — За кого, за кого же, мать моя?! Всхлипнула старая женщина, да провыла, рукой дочкины волосы сжав. — За дворнягу! За пса, что первый к тебе на улице начнет ластиться, да еды просить!