Собачье счастье

Мать едва ноги волочила от усталости. Уж который день не пускала дочь свою она на улицу, берегла как раковина морская жемчужину, как сука дворовая щенка охраняла от глаз соседских безжалостных, от сплетен гнусных, что по деревне плыли, как облака по небосводу ясному. Да тяжело давалась ей охрана ее. Уставала она. Изнурялось тело старое, не под силу было ногам ее, некогда сильным и резвым, как у лани молодой, а теперь дрожащим, венами уродливыми покрывшимся, тело ее таскать на рынок, да по воду. Руки, хворью старческой скрюченные, не могли белье стирать в холодной реке Зижве. Видела это Осока, и душила совесть ее. Душили мысли тяжелые. Невыносимо было сидеть ей все за рукоделием. Чистота в хате их, готов был обед и ужин, покормлен был скот и двор чисто выметен. Томилось сердечко девичье в неволе вынужденной, просилось за ворота, к свободе, да к людям. К Эстану. Никак не могла забыть она улыбку его ясную, вгляд его теплый. — Матушка, матушка, зачем же так убиваешься? Отчего же моришь себя? — Осока с мольбой смотрела на мать. Эх, осунулась мать, обтянула кожа кости, солнце кожу старческую совсем сожгло, — не хорони ты меня дома, не береги меня как дикий зверь детеныша. Если уж встречу я пса дворового, так судьба моя такова, не все же тебе себя мучить, меня оберегая от беды неминучей. — Складно ты говоришь девочка, складна речь твоя… да как же, своё дитя, да за пса? За скотину рабочую? — Все мы скотина рабочая. Зло сверкнули глаза зеленые. Эх, бисова девка! Такую красу, да твари в пару…

***

Отпустила мать дочку на улицу, как отпускает ласточка сизокрылая по весне птенца из гнезда родимого. Ждала девочку к вечеру. Ждала да не дождалася. Уж сгустилась тьма над деревнькою, уж вошел в свои силы бог ночи и звезд, а все нет дитя родимого. Выбежала мать на улицу. Кричала птицей раненой, рычала зверем загнанным. Не отозвалась дочь ее. Лишь лай послышался. Громкий лай, как грома ночного раскат. Взмолилась женщина богам. На колени пала, о землю ударившись, да молилась она о дочери до рассвета, пока не уснула, к крыльцу седой головой прислонившись.

***

Бежала Осока, платья подол подобравши. Ланью испуганной бежала к дому она, а все слышался лай за спиной, все сильнее пах воздух псиной, все сильнее топот лап слышался. Подкараулила ее у водопоя животина огромная. В пол роста человечьего, вышла тварь из лесу. Испугалась Осока, белье в реку выронила. Задрожало тело ее. Попыталась отойти от пса подальше, да тот лишь глянул насмешливо, глазами человеческими, умными. Бросилась бежать девушка. Да за спешкою не углядела под ножкой ветку предательскую, споткнулась, запуталась в сарафане. Нагнал ее преследователь. Поставил лапы тяжелые на грудь девичью, прижал к земле. Капала слюна на шею девушки, боялась шевельнуться Осока, боялась дышать. Вот-вот перегрызет глотку ей чудовище. Да послышался вдруг крик материн. Повел ушами пес. Ответил лаем громким. Осока попыталась выползти, да сомкнулась челюсть звериная на руке ее. Не больно, не со злобою, мягко так, будто удержать лишь попытался. - Отпусти меня, отпусти пожалуйста. Не хочу за пса я замуж, не хочу я с собакой жизнь прожить. Глядят на нее глаза умные. И замолкла девушка. Красивы глаза у пса. Ласково смотрят они, по-доброму. Сошел он с нее, выпустил. Стоят они, да смотрят друг на друга. Рассмотрела она-таки мучителя своего. Шерсть короткая, ночи чернее, лапы могучие, мышцы под шкурой слаженно перекатываются. Уши отвсилые, морда вытянутая. Похож на волка, да не волк. Хвост метелкой, вокруг лапы задней аспидом черным обвился. И поняла вдруг светлоокая, что за пса замуж идти ей придется. Что единственный способ стать счастливой — убедить соплеменников ее, что конец проклятию. Не сможет она супротив шаманьей воли идти. — Идем домой, Волкодав. Легла рука легкая на черную голову, тонкие пальчики почесали висячее ухо.