Собачье счастье

— Ах, Осока-краса, почто ж ты мне тогда отказала, ведьма ты зеленоокая? Тяжело дышалось шаману, уж недолго осталось ему жить на свете, а все оглядывался он в сторону ведьминого дома, все ждал он, когда ж прибежит к ему девка бисова, опустится в пояс ему, да взмолит о прощении. Да не идет девка бисова, терпит видать, мужа-то своего лохматого. Погасил свечу старый шаман, закряхтел, застонал, на печь подымаясь. Ох худо ему, худо ему. Закашлял шаман, ощутил на губах металла каленого привкус, да соли горькой, сплюнул кровью, еще тяжелее задышал.

***

Улыбнулась Осока мужу своему. Лежал Волкодав у стола и внимательно следил за женою, что у котла сновала. Эх, сама ведьмина ночь! Светит луна белая с небосвода, воет где-то за соседским забором шавка испуганная, эх, чует зверина лесная и домашняя, что что-то не то творится в доме на окраине, где живет теперь девка бисова с мужем своим. Чувствует стар и мал, что сердечко девичье злостью полнится, что вновь загорается в зеленых глазах страшный огонек. Закипало в котле варево, бурлило как злоба в душе девичьей, а та лишь смеялася смехом страшным. И пахнет от варева грядущею смертию. И плещется в глазах красной девицы жидкий зеленый огонь. Вылезла из-за туч луна, показала лицо свое белое, и, вскинув к ней голову, зашептала Осока голосом хриплым: - Трава, что на кладбище моей рукой собрана, вода, что моей рукой из-под козьих копыт набрана. Подчинитесь вы воле моей, заберите лунный свет и обратите его во тьму, что следует за мной при свете дня, дайте вы душе моей облегчение, врагу моему всех грехов искупление смертью тяжелою, ужасною, боится Кагал-шаман рыка звериного, клика волчьего лунного, пусть же слышит его он всю ночь, до утра светлого, на рассвете же пусть клыки волчие сомкнуться на глотке его, и покинет душа его! Покраснел дым над котлом, словно на слова откликаясь, сгустился над ним лунный свет, да словно потек в варево, жижей серебристой, тягучею. Забурлило варево. — Твоя очередь, — повернулась Осока к мужу. Встал Волкодав, подошел к котлу. Отражались в темных его глазах вспышки света лунного. Вскинул он тяжелую голову и взвыл воем протяжным в черное небо. Потускнела луна, да и спряталась совсем за тучи. Накрыла тьма деревню их. Вновь взвыл Волкодав, зашлись лаем бешеным собаки соседские. В последний раз подал он голос и ответил ему далекий волк из леса. Засмеялась Осока смехом жутким и завыла в ночь вместе с мужем своим, выла она волчицею и изменялось тело ее. Покрылась шерстью кожа нежная, выступила челюсть волчья, уши серые, упала она на четвереньки, обвился хвост о задние лапы ее. Со смятением смотрел Волкодав на серую волчицу, неуверенно тявкнул он, привлекая ее внимание. Повернула к нему Осока голову. По прежнему светились ведьминским зеленым цветом глаза ее, оскалила она клыки белые острые, на одну лишь ночь ей подаренные и выскочила за дверь. Легко было бежать ей на четырех лапах до дома шамана. Свет в его доме уже не горел. Приблизилась Осока к дому его, принюхалась. Услышали чуткие волчьи уши, как тихо стонал старик и кашлял за стеной, как скребли пальцы его дощатый пол. Скрипнула дверь и бесшумно закралась волчица в избу. Не смутила темнота и тяжелый запах ее. При каждом шаге ее хуже становилось старику, разбередило ее проклятие раны его старые, вновь жгла вены ему волчая кровь. Увидел он ее налившимся кровью глазом, второй был закрыт. — Пришла… значит, девка бисова… Захрипел шаман, едва почувствовал он ее возле себя. Зарычала Осока. Не было в ней ни жалости, ни сострадания к мучениям его. Хрипло засмеялся старик глядя ей в глаза. Взвыла Осока, словно играясь со своей жертвою. Выгнулся, закричал старик, хлынула кровь изо рта его, свело пальцы его судорогой и заскреб он по рубахе, слово сдавила она его грудь, не давая дышать. Заскулил он, когда коснулась его волчица, побежали ожоги по его руке, водырями уродливыми набухая. — Пощади… пощади же… Разозлилась волчица, запахом крови его опьяненная, и вцепилась-таки зубами острыми в глотку его. Страшно закричал старик, да тут же оборвался крик, судорожно пытался он вздохнуть, да лишь пузырилась на разорванном горле кровь. Победно взвыла Осока, закатились напоенные болью и злобой глаза старика и замер он. Вышла волчица из избы его и побрела в сторону своего дома. Едва ступила она на порог, как закричал соседский петух. Окрасилось небо красною зарей. Вытянулась Осока на пороге, покидал облик волчий тело ее. Взволнованно носился около нее Волкодав, скулил, да облизывал лицо ее. Открыла Осока глаза. Спокойным зеленым цветом горели они. Уж не было в них ни боли, ни ярости. Улыбнулась она мужу своему. — Закончилось, Волкодав. Все уже закончилось. Лег он рядом с ней, зарылась она пальцами в густую его шерсть и заснула. И не жестко ей было на деревянном полу и не холодно, рядом с мужем ее.

***

— Осока, Осока, дитятко! Показалась полная луна и исчезла с тех пор, как не стало в деревне их шамана. И пустила баба Аглая слух, мол Осока его дар переняла. Вот и стали к ней ходить и бабы старые с их болячками и молодые девицы с приворотами. Заняла свое место Осока в селе ихнем. Смешала Осока цветы околотника с корешками яроглаза и зашептала: — Уходи худоба, помоги ворожба, верните Васютке резвые ножки, пусть топчет садовые дорожки, пусть радует отца и старую мать, пусть ему хворей не видать. Сыну дашь, как только последний петух пропоет, хворь с него сама изойдет. — Ох, спасибо, матушка ты моя, вот возьми ты в благодарность, — закудахтала женщина, протягивая ей сметаны горшочек любовно в рушник завернутый. Улыбнулась Осока, сверкнули глаза зеленые. Вышел из соседней горницы муж ее, Волкодав. Потерся о ногу ее. Пришло счастие в дом их на окраине.