Собачье счастье

Давно уж скрылось солнце, подчинила себе все живое черноокая красавица-ночь и становилось душно Осоке от тяжелого ее дыхания. Странным было состояние ее, не знала до этого тело девичье истомы сладкой, что дарует телу вино, не знала она той тягучей силы, что разгорается внизу живота от прикосновения к могучим мужским рукам. Кружил ее в танце единственный желанный гость — Эстан, и терялась она, опускала глаза и стыдом заливалась от одного взгляда его. А он лишь крепче обнимал ее стан. Хоть приятны были ей руки его, хоть нравилось тепло его тела, а не чувствовала она той защищенности, что испытывала, прижимаясь грудью высокой к молодому своему мужу. И потому спутаны были мысли ее, и во взгляде нет-нет, да и проскальзывала нотка разочарования. — Эх, Осока-краса, как жаль мне, что ныне жена ты другого, как жаль, что не в моих объятиях проснешься ты завтра утром и не меня ты кормить будешь завтраком, не в мой дом принесешь ты счастье, и не наших детей будет благословлять само солнце! — Жаркий шепот Эстана опалил девичье ушко, да не обрадовал души ее смущенной. Все меньше хотелось ей находиться ей рядом с ним, все больше раздражал в ней злобу его влюбленный взгляд. Враз приелись ей другие молодцы, не хотела она принадлежать никому из них. — Знать, судьба наша такова, — без нотки сожаления в голосе ответила Осока и остановившись, лишь вежливо склонила голову. И оставив удивленного Эстана вышла на воздух. Воздух дрожал, напоенный запахом цветущей сирени и дурманил не хуже вина. Слышались тихие шорохи ветра в листве и Осока, изрядно уставшая, искала места чтобы прилечь. В доме гуляли гости, пили горькую и искренне радовались пьяными голосами за молодых. Осока шагнула в прохладную темноту сеновала. Сладко пахло травами. Быстро разворошила она огромный стог и легла на теплое сено. Покинули силы тело юное и провалилась девушка в сон. Знакомое теплое тело прижалось к ее боку и Осока, не открывая глаз, лишь улыбнувшись приятной тяжести, обняла пса, зарывшись носом в его густую шерсть на холке. Знакомый, успевший полюбиться ей запах трав, вновь одурманил мысли ее. Напуганной синичкой забилось вдруг сердце девичье, пересохли алые губы, как пересыхают знойным летом ручьи в оврагах лесных. Почувствовал пес перемену в хозяйке, повернул к ней тяжелую голову. Смотрела Осока на мужа своего и удивлялась его груди могучей, удивлялась дыханию его не обжигающему, а согревающему как огонь в очаге в лютую зиму. И хотела она греться им, хотела вновь чувствовать себя защищенной от всех бед, от всех неприятностей. Понял Волкодав желание жены своей. Жаркое дыхание обдало шею девичью, скользнул язык от ушка, вниз к груди девичьей. Зарделась не знавшая ласки Осока, да не было в ней силы и желания останавливать пса, вновь вернулась к ней та незнакомая истома, вновь желание постыдное затуманило голову. Запутались пальцы белые в шерсти Волкодава, да не обратил пес внимания на столь легкое прикосновение. Настойчивее стал его язык, ловко сновал он по телу девичьему. С улыбкою ласковой, в предвкушении тепла и удовольствия, скинула с себя одеяние подвенечное Осока и лишь удобнее раскинулась в мягком сене. Не стеснялась она наготы своей, не боялась случайных гостей, не боялась неверного движения. Тянулась сладкая нега по телу ее от языка песьего, горячего, выгнулась она аки тугой дубовый лук, когда бережно сомкнулись зубы острые на алых сосцах ее, чуть задели клыки ужасные кожу нежною, да не ранили. Тихонько застонала девушка, невольно прижимая к себе тело песье, сильное и растворялась она в тепле его шерсти. Чуял Волкодав соки хозяйки своей, чуть наклонив голову и скользнул лишь языком по лону ее, никем не тронутому, ласки не ведавшему, никому до него не принадлежавшему. Громче стали стоны хозяйки его, глубже проникал его язык. Взмокла Осока, тяжелым стало ее дыхание, покрыла тело мелкая испарина и лишь сильнее она скребла пальцами по дощатому полу. И вдруг воцарилась тишина в теле ее. Слабыми стали вдруг ноги, жаркая волна прокатилась от кончиков пальцев и дошла до корней волос, покинули голову мысли тяжелые и чувство счастья, легкое, как лебединое перо, воцарилось в груди ее. Видела она усталый взгляд собачьих глаз, видела она животную жажду, видела и подчинялась. Не раз наблюдала она за совокуплением животных и понимала, что по-другому никак не получится. Перевернулась она, встала на четвереньки. Призывно глянула на мужа своего. Порывисто дернулся к ней пес, защекотала спину шерсть, сжали лапы талию ее, ткнулся его разгоряченный член в соками ее лоно истекающее. Испуганно вскрикнула Осока, когда твердая плоть заполнила ее изнутри, боль переходила из резкой в приятную и наоборот, перед глазами поплыли тени, но ласковый укус в шею не дал ей проститься с сознанием. Сперва мягко двигался в ней пес, словно понимая, что может причинить боль суженой своей. Успокаивало ее его шумное дыхание, шорох шерсти по белой ее коже вызывал сотни мурашек и отдалась Осока этим ощущениям, расслабилась и тут же толкнулся глубже Волкодав разрывая плеву девственную. Выступили на глазах Осоки слезинки, да так и застыли на длинных ресницах. Словно за боль извиняясь, пес ткнулся носом ей в шею и тихо зарычал. Вновь были нежны его движения. Успокоилась Осока, ушла боль ноющая и вновь истома подчинила себе юное тело. Стал жестче Волкодав, едва не выбивая из хозяйки крики вместе с душою. Влажно блестели глаза ее зеленые, срывались стоны с губ ее, и отдавалась она мужу своему вся и без остатка. Почувствовала она вторую волну жара, по телу растекающегося, задрожали ноги, и едва устояла Осока, когда пьянящим вином тело затопила любовь. Почувствовала она, как течет по ногам ее семя Волкодава и откинулась она обратно в сено. Звуки покинули этот мир. Прижалась она к собачьему телу, зарылась пальцами глубже в шерсти его и заснула, усталостью да вином сморенная. — Эх, Осока-краса, расцвела ты замужем, расцвела, — прицокивая языком да оглядывая чисто выметенную хату проговорила старая Аглая. Переехала чета молодая в избу новую, чтобы не смущать старую мать полночными стонами, да не краснеть потом по утрам. Косились на девушку односельчане. Хоть и пили на свадьбе за здравие молодых, да потом уж на трезвую голову понимали, что нельзя в браке без соития и пугало, пугало их такое действо. Забирали матери детей с улицы, если шла Осока к рынку, отворачивались парни, жутко им было глядеть на девушку, что под пса каждую ночь опускается, не понимали они, боялись такого союза. И лишь старушка Аглая, нахохлившись, как голубица свежим осенним утром, частенько заглядывала к Осоке, да скуку ее рукою старческой снимала. Мудра, ох мудра была старая Аглая. Много узнала от нее Осока, да все чаще сводились разговоры их к шаману старому, да к мести девичьей. Да и кипела в груди старой Аглаи злоба на старика, что так ее мучил в молодости. — Нетрудно отомстить ему, — сказала в это утро Аглая. Повернулась к ней Осока, сверкнула глазами ведьминскими, за последние несколько месяцев все зеленее становившимися. — Это как же, баб Лая? — А так, дочка. Боится его душа нечистая полуночного воя волчьего. И рассказала ей старая баба, что по молодости, покуда был еще красив и статен шаман их, захотело силы небесной сердце его алчное, тщеславное. Говорили ему небеса, что лишь кровь волчая на алтаре бога Бефеса, бога тьмы и болезней, три ночи там простоявшая, да три луны видевшая силу ему даст. И ушел на охоту парень молодой. Нашел он логово волчье. Убил волчицу да двух волчат. Настаивал кровь их в святилище, да пил, пил жадно, кровью уже запекшеюся, да изрядно смертью пахнущей давясь. И лилась кровь волчья по шее его и жгла кожу, жгла тело молодое. Покрыли морщины тело его, язвы на руках выступили, скрючило спину юношескую и не стало первого на деревне статного молодца. Вместо него лежал и хрипел старик, седые волосы отчаянно на себе дергая. Да вот только… не учел юноша, что где есть волчица с волчатами, там и волк быть должен, отец семейства. Прошло несколько лун, освоил старик силу божественную. Вызывал он у людей уважение, хвори лечил, возвращал в семью изменщицу-любовь. Да вышел как-то из лесу волк, глава того семейства, что шаман наш разрушил и огласил воем своим всю округу. Детей матери по домам заперли, мужчины только переглянулись, а вот шаман затрясся, упал в пыль, хлынула изо рта его кровь, забился он, задергался. Кричал, что жжет ему вены кровь волчья. — Боится, боится урод волчьего воя, боится что сомкнуться-таки клыки волчьи на его глотке, — закудахтала Аглая. — И что мне теперь, волчицею серою стать и выть у него под окнами? — усмехнулась Осока. — Видать, совсем ты о муже о своем ничего не знаешь, бисова девка! Ты посмотри только на морду его, да на лапы могучие! — видно же, что волчьего племени сын, я больше тебе скажу, похож он на того волка, что за семью свою мстить приходил. Не удивлюсь даже, окажись он внуком его или правнуком. Послышался с улицы знакомый лай. Выбежала Осока встретить мужа своего. Волкодав гордо стоял посреди двора. Изо рта его безжизненно свисала упитанная дикая утка. Оставили слова старой Аглаи осадок приятный в душе Осоки, и светился он на дне ее ведьминских глаз.