The Snake Trail

             

— Я полагаю, что есть некая сила, некое невидимое злонамеренное присутствие чего–то, что постоянно вокруг нас, каждый день. И оно определяет время смерти каждого из нас. Мы называем это нечто Дьяволом. Но лично я не стал бы применять религиозные термины. Я предпочитаю называть это «сама смерть».

— Значит, всех нас окружает смерть?

— Именно так. Каждый день, в любом месте, постоянно.

— Значит, каждую секунду мы все должны готовиться к возможной смерти?

— Именно это я и хочу сказать. Ибо в конце концов никому не избежать смерти. И, быть может, сегодня ваш черед умереть.

«Пункт Назначения», 2003

                    С утра в последний выходной Джону Абернати не смел звонить никто. Вот вообще никто. Ни одна живая душа. Не то, чтобы это было прописано где-то на законодательном уровне, скорее уж, просто так сложилось.        Все те, кому казалось, будто они его знали, полагали, что по утрам в выходные тот отсыпался, ибо свято верили, что такой, как он, всю ночь накануне просто обязан был развлекаться — ведь неженатым тридцатилетним молодым людям из богатых семей, не обременённым женой и детьми, положено развлекаться, когда выдаётся возможность. Даже смешно. Те же, кто на самом деле знал его — а таких, надо сказать, было немного, ведь чтобы пересчитать хватило бы и пальцев одной руки — были уверены, что тот опять всю ночь разбирал документацию, не расставаясь с работой даже дома. И те, и другие были неправы, конечно же, хотя осуждать их за это было глупо, тем более, если последние и были неправы, то лишь отчасти: в конце концов, иногда он и правда возился с документами, особенно если не успевал уложиться в рабочие часы, а дедлайны уже горели.              А телефон все надрывался, настойчиво пытаясь разбудить парня, что вчера так и не дошёл до кровати, уснув прямо за столом за очередной выкройкой — его маленькое хобби. И, честно говоря, сначала Абернати вообще не хотелось отвечать на звонок. По его скромному мнению, никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. Скорее всего, какие-нибудь пустяки: реклама товаров по телефону или же просто кто-то ошибся номером, ещё был вариант с мошенниками, без которых во все времена не обходилось. Выждав пока телефон прозвонит пять раз, словно бы проверяя настойчивость будущего собеседника, Джон все же ответил на звонок.                    — Здравствуйте! — вещал бодрый женский, явно подкованный в ораторском искусстве, голос. — Это стоматологическая клиника «Веста»! У вас есть уникальная возможность проверить…              Как и следовало ожидать. Никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. А ещё говорят, что утро понедельника обычно тяжёлое, но на поверку утро воскресенья не сильно от него отличалось. Джон даже дослушивать не стал — ему совершенно не сдались уникальные возможности что-то там проверить в стоматологической клинике: благо, хоть с зубами проблем не было.        Джон Абернати всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Да, именно что «всегда». Ведь даже в детстве не особо понимал, что такое «вера в Бога». Но это совершенно не мешало ему каждое утро по воскресеньям ходить в церковь с мачехой и братьями в своё время — иногда к ним присоединялся отец, однако подобное случалось настолько редко, что хватит пальцев одной руки, чтобы подсчитать все те «разы». Также, это не стало препятствием к тому, чтобы молиться перед завтраком, обедом или ужином — в такие моменты мальчишка относился ко всему проще, чем взрослые, предпочитая не просто благодарить за еду на столе, но даже успевал попросить у загадочного Бога мороженое или еще что, правда, ни мороженое, ни что бы-то ни было ещё после таких просьб, как правило, не появлялось. Вот так мальчик со всей этой своей острозаточенной приземленностью и вырос. К чему это?.. Точно. Джон в Бога не верил, но при этом считал, что вот для таких вот «рекламщиков» есть отдельный котёл где-то там в несуществующем аду.              Парень, протяжно и сладко зевнув, посмотрел на часы на экране мобильного — было двенадцать часов утра. Поздновато, обычно он просыпалась раньше: видимо, удалось немного расслабиться из-за того, что сегодня на работу не надо… это само собой привело к тому, что свободного времени стало больше, как и тех крох спокойствия, которые обычно наскребались с трудом. Поздновато — да. Но лично Джону, читавшему всю ночь новеллу «Я Стал Графским Ублюдком», собственное внезапное пробуждение от дурацкого звонка совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним. Даже захотелось подняться, как-то доковылять до кровати и со стоном упасть на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Джон с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.              Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — сегодня ещё было много дел, пусть по календарю и значился выходной, например, сегодня нужно было встретиться с братьями, хотя «братьями», учитывая сложившиеся между ними отношения, их можно было назвать весьма условно.              Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.              Что значит «быть успешным к тридцати годам»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с этим у Абернати никаких сложностей не было — достижений хватало с лихвой, хоть и не тех, о которых мечталось в детстве, но это уже детали, причём, не такие уж и значимые, если подумать.              Кто такой вообще Джон Абернати? Внешность самая обычная, хотя его и можно назвать симпатичным, вопреки устоявшемуся утверждению, что мужчине полагается быть «не красивее обезьяны». Самые обычные, не узкие и не пухлые, губы. Да, глаза большие, распахнутые, но цвет тусклый, светло-серый, про синяки под ними тоже не стоило забывать, ведь их вряд ли можно было считать украшением. Кожа светлая, бледная — больше из-за острой нехватки в организме витаминов, нежели от какого-то природного аристократизма. Нос чуть вздернут кверху. Нет, никакого нелепого поросячьего пятачка. Вздернут он был именно что слегка, словно в нелепой попытке по-своему подчеркнуть независимый характер и ослиное упрямство парня. Чёрного цвета, чуть завивающиеся, волосы едва прикрывали уши. Еще эти вечно холодные руки и ноги. Да, внешность не отталкивала, была приятной, но не более. Пожалуй, единственное, что выделялось, так это фигура. Стройность, некоторая атлетичность: не зря все детство и юность занимался фехтованием и художественной гимнастикой, но вынужден был бросить из-за травмы. И все же… он был совершенно обычным чисто внешне, вот и все. Ему самому хватало. И ладно. Но не суть…        Так… кто он такой?         Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч пятьсот девяносто пять постоянных жителей. Джон лично считал, что ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти семи миллионов семьсот семидесяти семи тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Джон просто не знал, как воспринимать себя по-другому.        Помнил, как в детстве нянечка, которая была почти всегда рядом, прямо из форточки кричала, казалось бы, на всю вселенную: «Пора домой!». И Джон уже тогда знал, что это «пора домой» было почти кодовым словом, которое означало, что на кухне уже стоит тарелка с пресным пюре, куриными котлетами на пару и кисель с плёночкой сверху — от одного воспоминания об этом к горлу подкатывала тошнота! — а ещё банан на десерт… бананы особенно не нравились, до сих пор жалел, что за годы на них так и не выработалась стойкая аллергия! Все — исключительно нежирное, несолёное, диетическое, приготовленное точно по брошюре русского врача А.Червонского «Стол #5. Руководство для пациентов, страдающих заболеваниями желудочно-кишечного тракта».        Да, Джон Абернати страдал этими чертовыми заболеваниями и некоторыми другими, начиная с самого рождения. И все было зафиксировано в нескольких толстенных карточках из детской больницы. Для сравнения: у бывшего одноклассника Джейка Смитсона такая карточка была лишь одна — тощая, как Роза из параллельного — и самая примечательная запись, которая в ней красовалась — «ОРЗ», случившееся лишь однажды в пятом классе.        Хотя, наверное, ничего в толстенных карточках удивительного не было. Все-таки Джон родился на два месяца раньше срока, не весил и килограмма. Надежды на то, что мальчик выживет, почти не было, врачи твердили про один единственный процент того, что его лёгкие раскроются, а сердце будет биться — даже отец не верил, заявив, что мол: «ничего страшного, ещё одного заделаем, если с этим не получится». Но совсем ещё юный, едва родившийся, Джон боролся за свою жизнь, и с того момента ему предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать была ему рада, хоть и прожила всего пару часов после его рождения, покинув мир после, а вот отец хотел здорового и крепкого сына, который будет ходить с ним на охоту с рыбалкой и вырастет настоящим мужиком, что бы это ни значило. Но на свет появилась хрупкий и болезненный мальчишка, которая едва не родился мёртвым. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что родившийся мальчик убил свою мать. Так Джон, что отчаянно боролся за свою жизнь, стал огромнейшим разочарованием для своего отца, едва появившись на свет. За это в награду ему досталась совершенно его неограниченная нелюбовь.              Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Джон поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для подобного подходила лучше всего.        С самого детства он не был из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках. Изгой? Или звезда класса? Скорее, первое, нежели второе: все из-за слабого здоровья.       

      

«— Не трогайте меня!

            

Звонкий крик Абернати прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчик в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

            

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

            

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

            

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Джон и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

            

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Джон. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.

            

— Знай свое место, убогий, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Джона ботинком в грудь.

            

Джон понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.

            

Джон тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты футбольного матча, совершенно потеряв интерес к Абернати, будто того и не было никогда.

            

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

                  

Джон почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Джон сжал кулаки до побелевших костяшек.

            

За что? За что ему это?..

            

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. И только Джон в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.

            

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

            

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

            

Но Джон все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

            

Джон не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Джон каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

                          Кто-то сказал бы, что Абернати сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчик был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, не говоря уже о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса. Он ведь уже пробовал, отчаянно пытался дать отпор в начале, но очень скоро понял тщетность своих жалких попыток, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице — больницы и без того ему осточертели.        Попыток вписаться в общество «нормальных людей» не оставил. Действительно, старался.        Светлая кость, аквамариновая кровь. Тонкопалые утончённые эстеты, беспринципные и бесчувственные гедонисты — они рождаются с по умолчанию заложенными в подкорку манерами и осознанием предопределённости своей судьбы. Слушают разговоры о величии. Дети высокородных семейств, взращённые на неплодородной почве брака по расчёту, удобренные холодностью собственных родителей, политые тотальной нелюбовью. Они растут кривыми деревьями в редком лесу под названием «высшее общество», чем и пытаются гордиться. Никакой тебе детской непосредственности, никакого здорового любопытства. С первых шагов своих они учатся держать спину и тянуть носок. Кто-то скажет, что Джон Абернати, сын бизнесмена, входящего в пятерку самых успешных в Великобритании, родился с серебряной ложкой во рту… и будет отчасти прав. Лишь отчасти. Джон, которого постоянно сравнивали с двумя младшими сводными братьями, просто изо всех пытался соответствовать, оправдать если не все ожидания отца, то хотя бы часть, будто бы в тщетной попытке оправдать чем-то свое появление на свет, отплатить за него.        Наверное, если сейчас встретить его воспитателей из детского сада или начальной школы, те обязательно его вспомнят, заверяя: «Джон всегда был очень послушным и скромным мальчиком! Золото, а не ребёнок!» — щеки у юноши до сих пор болели, ведь в те годы его частенько за них с усилением щипали. Однако несмотря на это в школе не блистал, хотя та же математика давалась легко, но ему она нравилась не слишком сильно. Нет, он был отличником, но без побед в конкурсах и олимпиадах — имелись детки позаметнее. Спортивных достижений тоже за ним не числилось, что особенно расстраивало отца. По началу, правда, все было чуточку лучше в отношениях с отцом, ведь Джон профессионально занимался цзяньшу, китайским искусством владения меча, и классическим фехтованием, и был в этом весьма талантлив, однако когда из-за ухудшегося состояния здоровья пришлось бросить, отношения с отцом окончательно испортились. Джон несколько раз пытался вернуться обратно в спорт, но слабое тело не позволяло, игнорируя все эти бессмысленные упрямые попытки.        А все почему? Джон прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его с самого попадания в новую семью. Наверное, многие отдали бы все, чтобы родиться в семье бизнесмена, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Парень был скован по рукам и ногам. Он должен был быть идеальным сыном, братом, должен слушаться отца, должен держать лицо, должен общаться с равными по положению людьми, должен делать все на благо семьи… должен, должен, должен… Казалось, одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Джон словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное», по крайней мере, так могло показаться со стороны. Джон изо всех сил старался быть идеальным сыном, братом, учеником, студентом, работником, коллегой, подчиненным, главным бухгалтером. У него все сложилось, получилось оправдать ожидания окружающих.        Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самого себя…        Иной раз Джон надеялся, что у него все было не так, как запомнилось. А что? С пятого класса читал некоторые биографические книжки. И не мог избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой прятали разного рода «некрасивости». Порою Джона почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в таких же чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Абернати запомнил все не так, как было на самом деле.        Были вещи, которые Джон помнил в точности. Например, он не любил ездить к бабушке и дедушке по отцу. Его там частенько называли ненормальным, а из игрушек была только бутылочная открывалка с железным котом из мультика «Том и Джерри» и, собственно, сами пустые бутылки, хотя не то, чтобы ему вообще особо требовались игрушки. Вроде говорят, что бабушки и дедушки вкусно кормят и дарят подарки. Первого не происходило, а второе… их подарки всегда покупал отец, дарил их тоже он, но всегда говорил, что это от них, прямо как с Сантой Клаусом, с той лишь разницей, что в отличие от бородача, бабушка с дедушкой существовали. Забавно то, что Джон понимал, что подарки покупает отец, отец тоже явно понимал, что сын все понимает, но странная игра продолжалась, пока не умерла бабушка. Дедушка женился во второй раз. Появилась новая бабушка. Ситуация изменилась. Подарков не стало вовсе. С бабушкой и дедушкой по маминой линией ситуация была лучше. Дедушку Гейба Джон очень любил, тот был моряком и часто рассказывал интересные истории, особенно нравилось слушать про Бермудский Треугольник. Но, к сожалению, здесь тоже было все не так мармеладно. Сколько себя помнил, бабушка всегда писала стихи, красиво одевалась и… ругалась на дедушку. Крики про «яйца висят» до сих пор звучат в ушах, хотя значение понял лишь со временем. Джон четко помнил, что ему было обидно. Дедушка убирал, готовил, гулял с собаками, ходил по магазинам, чинил все, что требовало починки, работал на даче, но в ответ слышал лишь, что убирал недостаточно чисто, готовил плохо, гулял с собаками так же, как готовил и руки якобы у него тоже были кривые. Было плохо, если он ни с кем не поздоровался на улице, но так же плохо было, если поздоровался. Джо не понимал, почему все не так, но любые попытки заступиться делали все только хуже. В итоге, из всех бабушек и дедушек, осталась только бабушка по маминой линии и Джон до дрожи в пальцах боялся сказать вслух, что хотел бы, чтобы остался дедушка Гейб, но… его никто и не спрашивал.        С родителями все сложнее. Мать умерла. Мачехе до Джона не было никакого дела. Лишь нанятая нянечка все детство была рядом с ним — поначалу он даже воспринимал её мамой, но его быстро одернули. Добрая и немного наивная домохозяйка. Это позже выяснилось, что нянечка оказалась сестрой его покойной матери. И нет, она в это не призналась. Джон узнал все сам, когда, повзрослев, вознамерился отблагодарить. И это её желанием было, чтобы мальчик не называл её «мама» и не знал, чья она сестра. Хотелось бы знать, что у неё творилось в голове, но Джон порою даже не знал, что в его собственной, так что не ей разбираться в чужих, верно? Отец… Джон помнил, как писал Санта Клаусу, когда ещё верил в него, чтобы отец чаще бывал дома, но чуда не произошло. А когда верить в волшебника уже не получалось, мечтал, чтобы отец дома вообще не появлялся. Почти забавно даже. Отца не устраивало все: внешность, что учится много, что учится недостаточно, что умный, что глупый, что здоровье слабое и так далее по бесконечному списку — из-за этого Абернати подчас себя чувствовала дедушкой Гейбом. На одном разочаровании все не закончилось. Где-то после пятого класса оно дополнялось оскорблениями и тумаками. Да, осложнилось все в школе. И ведь он мог отчасти понять отца: у того были ожидания, которые не оправдались… от подобного горчит на языке, Джон знал по себе.        В детстве и юности нем было много надежд, амбиций и желаний. Была уверенность, что все получится, ведь Джон знал главный закон: тот, кто учится и следует правилам, добивается поставленных целей. Именно поэтому вознамерился стать идеальным. На все у него был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям он был готов. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорил: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшим и идеальным стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такого правильного Джона Абернати со строгостью и геометричностью даже в линиях скул, что беспощадно рассекали воздух, стоило ему упрямо вздернуть подбородок. И пусть парень и был упрямым, вздорным, острым на язык, но маска идеальности уже вросла в кожу. Вот только, оказалось, в реальном мире этот закон не работал. Недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам.        Джон прекрасно помнил тот момент, тяжелым грузом, оставшимся на его сердце, когда бесконечное количество правил ещё не давили так сильно, прибивая к земле, когда единственной целью было заслужить одобрение отца, его признание. Помнил холод бумаги, что впитала в себя морозность и влажность воздуха за окном — погода тогда стояла не лучшая, но она в тот момент волновала его меньше всего. Помнил, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы удерживали письмо, в котором были результаты отборочных соревнований по фехтованию, так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнил, как собственное сердце отчаянно трепыхалось о чугунные рёбра, в то время как ноги слабели, становились почти ватными. Джон стоял навытяжку перед своим отцом. Он был горд собой за все те усилия, за, наконец, оправданные ожидания. В голове уже строились воздушные и эфемерных замки: отец там обнимал его, улыбался и говорил, что гордился им. Но… Мужчина лишь с трудом, нехотя, оторвался от бумаг, удостоив сына скользящим взглядом, полного холода и недовольства от того, что его оторвали от более важных дел, чем какие-то оценки. «Ты решил оторвать меня от работы только ради этого?» — единственный вопрос. Глаза отца уже не смотрели на него. Руки Джона сильнее сжали письмо, которое потеряло свою особенную неизмеримую ценность, став обычной никому ненужной бумажкой. Казалось, если прислушаться, то можно было услышать звон собственных разбитых мечтаний, где все прошло совсем не так, как случилось в реальности. А тут сухое и холодное: «Ты решил оторвать меня от работы только ради этого?», которое, несмотря на всю легкость того, как было произнесено, по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше. И словно бы этого было мало, вдогонку прозвучавшему вопросу последовало: «Ты еще здесь?». И эти небрежно брошенные слова звонкой пощечиной хлестнули Джона по щеке, отрезвляя, гадким и мерзким осадком оседая внутри. Он сам стал себе казаться каким-то менее значимым, под стать тому письму.        Фехтование отвлекало тогда, когда список собственных немногочисленных достижений уже перестал значить хоть что-то. Но из-за травмы Джон лишился и этого. Кажется, именно тогда он и увлёкся манхвами и новеллами. Благо, отец так и не узнал, что, помимо интереса «немужским чтивом», его сын ещё и бисексуал — тогда точно случилось бы что-то плохое — но, честно признаться, после принятия собственной ориентации у Джона было не так уж много отношений, чтобы все всплыло.        А так… в его клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должен» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущал Джон. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. Так что вряд ли его можно было бы назвать успешной и идеальной.              Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «потерянность». Возможно, добавил бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Джон не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Джон?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Правда, об этой внутренней пустоте никто и не подозревал, считая Джона идеальным и, конечно же, счастливым, ведь… разве мог быть несчастлив человек в такой семье, как у него?        Хотя… как-то один знакомый, который по чистой случайности — точнее, больше из-за своего длинного и любопытного носа — узнал о Джоне чуть больше остальных, сказал, что на его месте точно бы свёл счёты с жизнью. Абернати и сам как-то думал о самоубийстве. Но… нет, не о своём. Как ни странно, но даже такую свою жизнь Джон любил достаточно, так что желание её вдруг закончить у него не появлялось. Скорее, больше думал о других людях и о том, как они приходят к решению положить конец собственной жизни. Сожалеют ли они об этом? Когда уже падают с какой-нибудь крыши, за секунду до удара о землю, во время этого краткого свободного падения их должно настигать сожаление. Может быть, они смотрят на приближающуюся землю и думают: «Вот дерьмо. Это была плохая идея.» — почему-то Джону казалось, что все должно было быть именно так.               Был ли смысл думать об этом?..              В конце концов, он никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю необъяснимую агонию — того, что было, и так уже в избытке. К тому же, хоть и пересекался с семьей, работал в компании отца, но давно уже жил отдельно, что хоть немного облегчало действительность.              …не выдержав, накинул на плечи полотенце, скрывая себя и шрамы, которые были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла его «идеальная жизнь».              Новеллы и манхвы — да. По крайней мере, именно они давали возможность хотя бы ненадолго не чувствовать зияющей пустоты.        Готов к выходу парень был уже минут через тридцать.              Вот и сейчас… несмотря ни на что, он не изменил себе ни в чем. Черные волосы были расчесаны и уложены. Белая блузка с длинными рукавами, надежно скрывавшая те самые шрамы, застегнута почти под горло. Строгий пиджак. Джинсы с высокой талией. Сумка почтальонка. И пусть воздвигнутая на пьедестал собственная идеальность давно покрылась невидимыми трещинами, Джон стойко не подавал виду. Словно… словно это воскресенье ничем не отличалось от тех многих других, что были в прошлом году и позапрошлом.        Однако… выходить почему-то не спешил.              И ведь понимал, что надо. В конце концов, не на прогулку собрался, а на встречу со своими гораздо более идеальными братьями, которым, в отличие от него, с лихвой удалось оправдать ожидания отца. Это важно. Вот только… внутри что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе. Его ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Абернати.        Джон поправил в очередной раз рубашку, одернул пиджак, чтобы не топорщился на спине. Но все равно не спешил выходить, будто специально находя поводы задержаться здесь, подольше не выходить из дома.                    — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.              И…              Направился к выходу. А что до предчувствий… Джон в них никогда особо не верил, так что не стоило и начинать, верно?              

***

                    Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей Шотландии и англичан, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое. Не зря же у жителей Лондона, где и проживал Джон, есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность, к которой жители привыкли ещё до того, как Смитсон появился на свет.        Джон любил историю, да и читать, изучать новое тоже, не зря же был отличником — такое не изживается даже со временем. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самому Джону это нравилось.              Но сегодня с утра парень был готов поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Лондоне, погода в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.              А казалось бы… на календаре был конец лета, но погода не радовала напоследок теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Лондон, подобно паутине, примерного с двадцатого числа. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот пиджака, в который Джон невольно запахнулся посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за ткань одежды. Он продолжал идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.              Красный свет светофора должен был затормозить, дать небольшую передышку. Но Джон его проигнорировал, рванув прямо на дорогу, надеясь, что сможет быстро проскочить, а это позволит выиграть хоть немного времени — если повезёт, то даже не опоздает и придёт на встречу с братьями вовремя, что в последствии позволит уйти оттуда раньше.        Протяжный гудок. Пронзительный визг шин.              Джон вздрогнул и замер прямо на дороге. Нет, не так. Не замер. Он буквально оцепенел. Спина выпрямилась так, словно позвоночник залили цементом от основания и до самого конца — потребовалась секунда, чтобы тот внутри затвердел так, что Смитсон и двинуться больше не мог.              За этот короткий миг странной невесомости и собственного бессилия, Джон успевает пожалеть, что выбрал именно это время, что не переждал непогоду, что позволил себе побежать на красный, что так и не начал работать тем, кем, действительно, хотел — сожалений было так много, что они забили глотку, лёгкие. Но есть ли смысл во всех этих сожалениях, если они разбиваются вдребезги из-за резкой боли, пронзившей колени от силы удара, а за ними и все тело, которое будто бы встряхнули до основания. Из-за оглушающего гудка машины и слепящего света фар? Казалось, только в них и был смысл в такой момент. Вот только сочащаяся своей отчаянной неотвратимостью действительность была ярче, острее.                    — Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успел… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла.              Кровь?..              Все обрывается резко. Сменяется чернотой, перешедшей сразу на смену вспышки слепящего света, которая лишает дыхания, засасывает с чудовищной силой в леденящий душу и тело водоворот…                     __________________________________________                     Лондон напоминал собою живой организм или даже несколько организмов, сплетенных в единое гротескное тело. «Кровь» без устали циркулировала по сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.              Сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же выходной, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».              Для городской больницы это тоже был самый обычный день. Врачи, медсестры, интерны сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде. И даже то, что двери реанимации распахнулись, впуская нового пациента, не стало необычным событием. Парень на каталке, что пребывал без сознания, оказался лишь частью рутины, не более.                    — Сбили человека! Личность пострадавшего неизвестна! Он без сознания! — объявил один из работников скорой помощи, везя на каталке того самого бессознательного пациента. — Мы наложили фиксатор, повязку и поставили две капельницы. Но у него диафизарный закрытый перелом лучевой кости левой руки, поврежден шейный отдел, ушибы разной степени тяжести, повреждения внутренних органов, сотрясение, — продолжил он.                    — Обезболивающее вкололи? — принял пациента один из интернов, что проходил практику и дежурил сегодня в реанимации.                    — Морфин. Пять миллиграммов, — отчитался работник скорой. — Мы запускали его сердце дважды. Справились, да. Но долго он не протянет.                    — Мы попытаемся его стабилизировать, — сказал интерн, а после обернулся к медсестре, стоящей неподалёку. — Пусть подготовят первую операционную, — несмотря на острую ситуацию, в голосе интерна даже на мгновение не промелькнула паника, тот оставался на удивление спокойным. — И вызовите хирурга Перкинса.                    — А он возьмётся? Случай безнадёжный.                    — Мы должны хотя бы попытаться, — отозвался интерн. — Пока неизвестно, насколько опасны его внутренние повреждения и пройдёт ли успешно операция. Вдруг он в рубашке родился?              Но… надежды не оправдались.                    

Неизвестный, прибывший в больницу, скончался, не приходя в сознание в 16:35 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы его безмолвный уход. Он так и остался неизвестным, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.

            

Наверное, так и положено для тех, кто был лишь одной из цифр, частью статистики.