1. Осознание.
«Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие.»
Из книги “Чжуан-цзы”, гл. 2 — "О том, как вещи друг друга уравновешивают"
Шепчут, взмах бархатного крыла бабочки способен развязать ярость тайфуна, безмолвное падение листа рождает дрожь в созвездиях, а тихая рябь на зеркале вод предвещает цунами. Но коварство стихии в том и состоит, что ураганы и бедствия исподволь крадутся к нам, подобно ворам в ночи, и когда мы, наконец, распахиваем глаза, бывает непоправимо поздно. Возможно, так случилось и в тот раз, хотя кто осмелится утверждать наверняка? Легко заметить хлынувший дождь или взбесившийся торнадо, но кто отыщет ту злополучную бабочку, чей взмах послужил искрой? Кто укажет на лист, сорвавшийся с ветки и изменивший ход судьбы? С чего все началось? Порою понять невозможно. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того никто и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья. Обычно так все и происходит…— спустя месяц —
Венион стоял на балконе покоев наследника поместья маркиза Стэна. Прохладный ветер с легкими нотками влаги играл со светлыми волосами. На его лице застыло выражение крайней задумчивости. Он помнил, как это было…«Приходит в себя юноша медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова кажется невероятно тяжелой, практически неподъемной.
Темно. Очень темно… Веки будто бы наполнены свинцом. Тело не слушается.
Глубокий вдох. Выдох.
Кажется, в груди что-то обрывается. Нет, все нормально. Только кажется. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не выходит.
Вдох. Выдох.
Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно колет. Кажется, вдох слишком глубокий. Медленно, но получается чуть приоткрыть глаза.
Вдох. Выдох.
Глаза болят. В легких что-то болезненно колет. Кулаки сжимаются, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушается неохотно.
Вдох. Выдох.
Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимаются вверх. Тяжело. Больно.
Вдох. Выдох.
Глаза уже должны привыкнуть к свету. Тело уже может переносить боль. Дышать гораздо легче. Над головой незнакомый потолок. Где он?
Вдох. Выдох.
Силы постепенно начинают возвращаться. Тело слушается лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.
Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирают четкость. Вокруг дорогая и старинная мебель, совершенно незнакомая — это точно не его комната, даже на его комнату в доме отца походило мало.
Юноша попытался сесть и понял, что с его телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы меньше и легче. С трудом приняв сидячее положение, сначала растеряно, а потом с ужасом уставился на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми он почему-то мог шевелить, хоть и видел их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта и, судя по размеру… принадлежали подростку. Юношу охватили мрачные и безумные подозрения.
Тело пробила дрожь — рождённая паникой и страхом.
Как он здесь оказался?
— С пробуждением, молодой мастер Венион, — незнакомый голос заставил вздрогнуть. — Наконец-то Вы очнулись!»
Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, юноша не просто напился накануне, а сделал это «с помпой». И как только жив остался после такого-то подвига? Непонятно. Конечно же, он не сразу понял, где оказался, кто этот напуганный старичок и что вообще происходит. А когда стали появляться первые догадки, не поверил. Да и с чего бы ему верить? В конце концов, давно уже не был наивной школьником, да и в те годы, пусть и грезил о том, чтобы попасть в ту же любимую книгу, фильм, сериал или аниме, все равно понимал, что это невозможно — с годами подобная убеждённость не изменилась. Так что когда понимание только-только стало робко и неохотно подступать, первой мыслью стало то, что ему это все снится, что просто переутомился и все в таком духе — хотя бы правдоподобно. Понадобились определённые усилия — щипок, счёт собственных пальцев на руках дважды, иголка старичка, взявшего пару капель крови для каких-то своих изысканий — и время, правда, после вопросов: «где я?» и «что происходит?», старичок стал картинно заламывать руки, охать и неустанно твердить о какой-то своей ошибке, после которой все пошло не так, хотя «не так» — далеко не самое подходящее слово для описания сложившейся ситуации. Только потом пришли воспоминания о сигнальном гудке, слепящих фарах и болезненном ударе, от которого все померкло — но все слишком не четко, размыто. Именно после этого все пусть и с трудом, но сложилось, хотя верилось все равно слабо, ведь попаданчество, новая жизнь — слишком фантастично, чтобы поверить так просто, хотя в детстве вродеи фантазировал о чем-то подобном. И казалось бы… раз фантазии были, почему поверить так сложно? Просто юноша всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у него сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что тот себе любовно взрастил. Во что же он верил? Нет, не в попаданчество. В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней. Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Юноша оказался в числе таких вот «счастливчиков» слишком неожиданно для самого себя. Как уже говорилось ранее, юноша всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И даже то, что он оказался в чьей-то выдуманной истории, никак не пошатнуло его веру — только если слегка. Вот только… было одно «но». И это «но» заключалось в том, в чьём теле юноша оказался. Возможно, попади он в тело какого-нибудь Чхве Хана было бы как-то… проще. Но, как выяснилось, «высшие силы» — если это, конечно, они забросили его сюда — имели своё особое чувство юмора. В чьём теле он оказался? В Венионе Стэне, том самом — да-да, тот, который толком не раскрыт, зато известно, что Бикрос пытал его три дня, а после белобрысого дворянина отправили в тюрьму. Что же не устраивало? Ну-у-у… кроме предопределенной смерти… О нем мало что неизвестно, кроме самой основной информации. О чем после этого вообще можно было говорить? И от этого невольно становилось страшно…
«Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью юноши, что затаился в теле подростка. Шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на юного дворянина — не подходило решительно ничего.
Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».
Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.
— Молодой мастер… как Вы себя чувствуете? — вновь заговорил лекарь. — Вас что-то беспокоит? Боль? Головокружение? Тошнота? Жар? Слабость?
Юноша бы отдал многое, чтобы его беспокоило все вышеперечисленное вместо всех тех проблем, что навалились неподъёмным грузом на плечи. Но если бы он эти свои мысли озвучил, то вряд ли бы нашёл понимание.
Амнезия! Частичная амнезия!
Да, эта догадка стала сродни самому настоящему озарению. Юноша даже на какой-то миг почувствовал себя Исааком Ньютоном. Нет, серьезно. Вероятно, он тогда испытывал схожие с ним чувства, ведь вместе с упавшим яблоком его пронзила идея, которая по итогу породила закон всемирного тяготения. На юношу, конечно же, ничего не падало. С чего бы чему-то ему падать на голову в покоях наследника? Но озарение было столь сильным и внезапным, что казалось практически физически ощутимым.
Конечно, это был не идеальный выход. Но идеал, как известно, недостижим. А учитывая саму ситуацию и все обстоятельства, идея с амнезией казалась хотя бы приемлемой и могла бы многое объяснить окружающим… наверное. Да, были свои риски, но они хотя бы были приемлемыми. Сделать вид, что Венион такой же, какой и был? Вряд ли справится — натурально сыграть капризного дворянина склонного к бессмысленной жестокости и садизму не сможет. К тому же, в таком случае велик шанс повторить судьбу каноничного Вениона, чего не хотелось совершенно.
— Молодой мастер?… Вы в порядке?
— Я… — вдох. — …мне кажется, я… многого не помню… — выдох.»
Юноша не знал, насколько убедительно тогда звучал. Но лекарь поверил, пусть и ужаснулся, явно тоже надеясь, что у сына маркиза головокружение и тошнота, а не частичная потеря памяти. И по его экспертному мнению «потеря памяти» — одно из возможных последствий произошедшего. И, по правде говоря, сложно было сказать, кто расстроился больше: юноша или лекарь. Впрочем, это и не важно. Страх. Внутри был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком юноша себя и ощущал, находясь в покоях Вениона, в его теле. Страшнее всего было именно в начале. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Его окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно. Он даже не знал, в каком именно времени находится, а значит, и по событиям канона пока ориентироваться не мог. Следующая неделя была отведена восстановлению Вениона — как раз за это время получилось привыкнуть к новому имени. Отец к сыну заглянул лишь раз. Так что, по сути, в остальном юноша оказался предоставлен самому себе, если не считать ещё и лекаря, что часто заглядывал к нему, то ли беспокоясь, что ему станет хуже, то ли надеясь, что случится чудо и память вернётся… чуда не произошло. А так… свою первую неделю юноша провел крайне «продуктивно». Он то лежал в апатии, пялясь в потолок, размышляя о тленности бытия, то в каком-то отчаянии исписывал листы, вспоминая события недосчитанной новеллы, о которых знал, практически тут же сжигая их, чтобы никто другой не прочёл, то просто под действием любопытства изучал свои покои. Что сказать? Покои, как покои — огромные, какие, видимо, и полагалось иметь сыну маркиза и его наследнику: все светлое и роскошное, даже слишком. В эти самые покои входило несколько комнат. Что-то вроде «гостиной» для гостей, а ещё такая же, но уже больше для личного пользования, с балконом. Имелась купальня. Нечто вроде кабинета с книгами, свитками и прочими важными вещами, которые выглядели нетронутыми — сразу видно, что Венион не соответствовал статусу наследника, даже пытался. Ну и, конечно, спальня. Не покои, а хоромы. По правде говоря, когда нынешний Венион стал изучать комнаты, в которых жил он прошлый, надеялся узнать побольше. Но… не преуспел. Эти хоромы оказались совершенно обезличенными. Единственное, что удалось найти — небольшая шкатулка в тайнике за занавеской. Казалось бы, вот оно! Наконец, узнает хоть что-то, но… это были просто вещи: окровавленный платок, гребень и многое другое — нет, для Вениона все это было дорого, важно, ценно, но для нового владельца его тела без так необходимых воспоминаний все это было не больше, чем непонятным хламом. Нет, это определённо были подсказки, вот только без базовых знаний прошлого, разгадать их было невозможно. Все те знания канона, коих было довольно-таки много, тоже не сильно помогли — Венион был не тем персонажем, о котором известно достаточно, чтобы свободно и комфортно существовать в его шкуре, к тому же, ещё так и не было пока возможности разобраться с таймлайном. Поэтому в те периоды, насквозь пропитанные апатией, в голову Вениона невольно закрадывались несвойственные ему мысли. Может, его просто проклял кто? А что? Пусть сам он не особо верил во всю эту хрень, но, казалось, что еще чуть-чуть и проникнется каким-то особым мрачным мистицизмом. На самом деле, стоит сказать, что это не просто. Не так просто, как прописано во многочисленных фанфиках. Нет никакой инструкции или помощи от Высших Сил. Нет сверхъестественной удачи, неуязвимости. В душу просто впились стальными когтями, буквально выдирая из знакомого и родного мира. А все ради чего? Для развлечения тех самых Высших Сил. Никто не спросил нужно ли это. Никто не озаботился тем, как долго «подопытный смертный» проживет в новых условиях и выживет ли. Честно? Первой мыслью было сбежать на какой-нибудь удаленный и тихий остров — именно это ему шептал его собственный инстинкт самосохранения. Впрочем, если подумать, если бы ему удалось добраться до тихого и спокойного участка вдали от каноничных событий, то… какие гарантии, что на него не заявится кто-то вроде ребят из «Руки» или что война обойдёт стороной? Да и… вряд ли с его родословной и нынешней известностью ему дадут далеко уйти. Знание будущих событий хоть какое-то преимущество. Собственно, именно поэтому с маниакальной настойчивостью и потратил много времени, чтобы понять, в какой именно «точке таймлайна» оказался — нельзя сказать, что это было просто, но в конечно итоге справился, хоть точное время выяснить так и не удалось, лишь приблизительное, по которому выходило, что старший брат лежит парализованный в своих покоях, а яйцо дракона уже вылупилось в пещере, что позволило будущему Раону ознакомиться с «гостеприимством» Вениона… до канона слишком далеко, вот только жернова событий, что приведут к пыткам и к заключению в тюрьму, уже запущены. А ведь окажись все фанфиком, было бы легче. Там ведь как… 1. Юноша, хотя чаще именно девушка попадает в любимый для него или её мир мир. Это ведь так здорово! Предел мечтаний. Но обычно опускаются детали, что в этом мире еще нужно жить. Здесь же пришлось привыкать к новым порядкам и реалиями, ко всему прочему. 2. Она или он обладает невероятной, просто незабываемой красотой. Нет, тут придраться не к чему. Венион был похож на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. Утончённые и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и, достающие своими концами до плеч, светлые, словно посеребрённые лунной пылью, волосы. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-зелёные, цвета, что будто дышал весной, глаза в обрамлении густых и длинных светлых ресниц ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокий и не низкий, с длинными ногами, гибкий, жилистый. Действительно точно фарфоровая кукла с обманчивой хрупкостью в неожиданно тренированном теле. Вот только конкретно в этом мире «красота» — не панацея от всех проблем и сама по себе особой погоды не сделает. Но не суть… Что там дальше по списку? 3. Случайная встреча и любовь с первого взгляда. Да, очень смешно. Любовь с первого взгляда — такое точно стоит оставить для сопливого школьного романа. Дальше пункты в фанфиках варьируются и прочее. Лично, Венион был больше озабочен, как жить дальше, И единственной мыслью, что загнанно билась в голове, было то, что ему не хотелось глупо умереть, он вообще не стремился умирать. Многие готовы были продать душу, чтобы стать попаданкой, ну, или попаданцем. Венион тоже когда-то хотел оказаться в каком-нибудь любимом сериале. Вот только… реальность оказалась жестокой и неприглядной. Теперь, было желание отдать все, что у него есть и еще будет, лишь бы переместиться обратно. Но… обратно ничего отыграть было нельзя. Однако хотел того Венион или нет, но ему пришлось осваиваться и приживаться. Все случилось на вторую неделю.«Мысли в голове текли медленно, словно бы с неохотой. Но память была ясна, как день. Причем, речь не только о его собственной, но еще и о той, что принадлежала владельцу этого тела — словно воспоминания владельца тела просто опоздали где-то на недельку.
Венион поднялся с кровати, на которой лежал до этого момента. Встал. Босые ноги с трудом передвигались по холодному полу, словно бы тело забыло, как ходить — хотя, казалось бы, уже привык к новому телу. Шаги были неуверенные. Тело еще слабо поддавалось контролю. Со стороны могло показаться, что он вот-вот упадет. Однако Венион стойко держал равновесие, хотя его походка и выглядела довольно странно.
Небольшая мальчишеская ладонь легла на холодную ручку двери, проворачивая ее, чтобы войти внутрь.
Руками Венион устало облокотился о раковину, сжимая ее края. Силы постепенно возвращались, но слишком медленно, чтобы сейчас держаться ровно, ни на что не опираясь. Поднял свой взгляд, уперевшись им в зеркало. На него из зазеркалья смотрел Венион собственной персоной — к своему новому лицу уже почти получилось привыкнуть — но он не видел его, перед глазами были лишь чужие воспоминания… слишком много, чтобы осознать все сразу.
Венион рассмеялся, прикрывая глаза и еще сильнее наваливаясь на раковину. Но в этом его смехе не было ни капли веселья — наоборот, каждый звук, казалось, был пропитан отчаянием.
Сейчас… прямо вот в этот момент жизнь представлялась Вениону одной большой шуткой, где он главный клоун, не иначе. Ведь мог стать, кем угодно! Нет, правда… Кем только заблагорассудится! А итог? Венион Стэн, который, как оказалось, даже человеком не являлся. Учитывая все обстоятельства, это действительно походило на злую шутку, словно Боги вдруг сговорились и решили повеселиться за его счет.
Венион опустился на колени.
Нехватка воздуха — вот, что ощущал сейчас Венион, находясь в новом теле, когда память прежнего владельца вернулась и заполнила все вокруг, сидя на холодном кафельном полу в ванной комнате. Это когда делаешь вдох, но живительный кислород поступал внутрь с трудом, легкие будто бы были сдавлены и горели изнутри. Хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало тяжелым, прерывистым. Стоило закрыть глаза, как Венион начинал впадать в панику, которую не испытывал слишком давно, сейчас же его словно с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот, из которого не выплыть, не выбраться. Это состояние… оно будто бы уходило корнями в само его естество.
И дело бы не только в том, что чужие воспоминания постоянно мешались, путались под ногами, но и в эмпатии… да, именно в ней — один из даров настоящей сущности Вениона, его природы, которую он ненавидел настолько, что издевался над маленьким драконом, и подавлял каким-то мудрёным отваром, что пил чуть ли не ежедневно.
Прямо сейчас, сидя на полу, он чувствовал дрожь страх и вину какой-то служанки — видимо, где-то напортачила или ещё что. А ещё было предвкушение, которое вызывало легкое и приятное томление где-то внутри, оседая приятной сладостью на самом кончике языка — едва ощутимо от того, что источник этого чувства была далеко. Были и беззащитность с отчаянием Тэйлора, режущей горечью разъедая гортань — что неудивительно, учитывая все обстоятельства. И ведь это ещё не все… Венион чувствовал каждого в этом поместье.
Голова попросту раскалывалась.
Много не своих чувств, эмоций, которые давили неподъемным грузом. Чужие же воспоминания отчаянно мешали сконцентрироваться, думать. В голове билась загнанной птицей одна единственная мысль, которой удалось пробиться через весь этот сводящий с ума хаос: «Надо успокоиться, черт возьми!».
Глубокий вдох. Шумный выдох.
Венион сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.
Глубокий вдох. Шумный выдох.
И еще раз…
Даже прикрыл глаза, отрезая себя зрительно от внешнего мира. Подобное иногда помогало. И….
Глубокий вдох. Шумный выдох.
…в этот раз помогло. Немного, но помогло.
Неизвестно, как долго Венион просидел на холодном мраморном полу, практически не шевелясь. Ощущение времени словно бы затерялось где-то между этих плиток. Никак не получалось подсчитать с педантичной точностью ни часы, ни тем более минуты, попросту не хотелось.
Воспоминание помогло.
Сердце уже не билось о ребра так загнанно. Голова не гудела — все, что не так давно металось в ней, улеглось, успокоилось. Дыхание выровнялось, стало размеренным. Собственные руки больше не содрогались мелкой дрожью.
Венион с трудом, но поднялся на ноги, вновь опираясь руками о раковину. Его взгляд уперся в зеркало, отмечая все то же лицо.
Прийти в себя более-менее удалось. Благо, время еще было — еще не рассвело, что к лучшему. Ибо Вениону необходимо было многое обдумать.»
После этого Венион направился прямиком в свой кабинет, тот самый, куда бывший владелец этого тела почти не заглядывал. Пододвинул к себе перо и листок пергамента. Так. Надо было сосредоточиться. Венион задумчиво прокрутил, зажатое меж указательным и средним пальцами, перо. Слишком многое отличалось от предположений о «каноне» Вениона. Как выяснилось, он даже не человек. Если точнее, то «имуги» — змей, что по силе и способностям был наиболее близок к драконам. По канону известно, что после драконов сильнейшими являлись киты, вот только это не совсем так. Между теми и другими как раз с удобством расположились имуги, эдакие «недодраконы». А в каноне не упоминались потому, что их задолго до этого самого «канона» убрали из пищевой цепи — да, на данный момент они считаются вымершими и уже почти стали мифом. А ведь у них, как у тех же драконов, были свои «фанаты»: если у огнедышащих ими были эльфы, то у имуги ими были вампиры. И последние, в отличие от первых, всегда чувствовали пробуждение недодраконов, если находились на приемлемом расстоянии. К слову о пробуждении… Венион должен был быть полукровкой, но он чистокровный— покойная мать обманула маркиза Стэна, выдав своего ребёнка от другого имуги за сына маркиза… и да, у них с Тейлором матери были разные, что не так уж и странно, учитывая любвеобильность отца. Пробуждение Вениона прошло по всем правилам и для самого юноши неожиданностью не стало, ведь он знал, кем являлся. В тот день отец уехал, а брат был слишком занят тренировками, чтобы навестить младшего. Все должно было пройти без лишних проблем. Собственно, именно здесь и произошли еще одни отклонения от канона. Как известно по канону, Венион нанял наёмников, из-за чего Тэйлор оказался парализован ниже пояса. Вот только… наёмников не было. Просто Тэйлор неожиданно решил прогуляться в лесу за территорией поместья, что и привело к встрече с едва пробудившимся, не осознающим себя и неконтролируемым имуги. Именно так Тэйлор и получил увечия, не запомнив ничего из-за страха и шока. Следующим отклонением было то, что Венион жалел о произошедшем. Он хотел навредить брату руками наёмников, как человек, а не как мерзкий зверь. Но исправить было ничего нельзя. Отданное ему драконье яйцо, из которого очень скоро вылупился дракон, было очень кстати — по крайней мере, появился шанс отыграться, хоть как-то компенсировать ошибку с братом. И да, приходилось пить специальные отвары, чтобы заглушить свою природу. В остальном все вроде, как в каноне, если ему, хотя Венион ещё не полностью разобрался с той неразберихой, что царила в его голове. И что делать?.. Отвары точно пить не следует. Нынешнему Вениону это было ни к чему. Во-первых, если верить воспоминаниям, то эти отвары вызывают зависимость и очень напоминают наркотики. Во-вторых, нынешний Венион не видел ничего плохого в том, чтобы быть животным, наоборот, считал, что так даже лучше, ведь с силой и способностями имуги его шансы на выживание в этом безумном мире повышаются, ведь вряд ли для него припрятан свой набор древних сил. Единственный минус — способностями и силами надо ещё научиться управлять, особенно учитывая, что у него в запасе имелся не только человеческий облик, если верить памяти. Дальше? Дракон. С ним сложнее. Как ни крути, а он одна из причин его пыток и тюремного заключения. Отпустить его на свободу? Нельзя. Это изменит канон. Не то, чтобы Венион боялся его менять, совсем нет. Просто конкретно эти изменения будут нести за собой непредсказуемые и совершенно точно негативные последствия, ведь Раон много помогал Кейлу, а значит, в конечном итоге он должен у него оказаться — тут без вариантов. Что тогда? Мучить его Венион тоже не собирался. Оставалось хоть немного искупить вину, исправить причинённый вред и наладить отношения — звучит легко, но именно что только «звучит», в действительности все гораздо сложнее. Почему? Прошлый владелец тела уже основательно поистязал маленького дракончика. Нет, конечно, его можно было вылечить и поставить на ноги, но… наладить отношения? Вряд ли. К тому же, даже если все каким-то невероятно фантастическим образом все-таки получится, то с этим важно не переборщить, ибо Раон должен захотеть уйти к Кейлу. И почему только Венион в этом периоде оказался. Почему нельзя было как-нибудь до появления драконьего яйца и травмы Тэйлора Стэна? — риторический вопрос, ибо отвечать на него никто не собирался. К слову, о брате… В идеале с ним следовало бы наладить отношения, а после добровольно передать ему статус наследника, ведь он старший сын, но главнее то, что он, в отличие от того же Вениона, — Стэн по крови. Правда, в голове не было ни малейшей идеи, как всего этого достичь. В любом случае, сначала нужно принести извинения, попытаться объясниться и поговорить, при этом не сильно выбиваясь из характера каноничного Вениона, ну, или сделать так, чтобы изменения в его поведении выглядели объяснимо и не такими шокирующими. И как это сделать?.. Листок пергамента для возможных пометок тогда так и остался девственно чистым. Собственно, так месяц и прошёл. Никаких решительных шагов не было сделано, план тоже все ещё не был составлен. Сейчас Венион стоял на балконе покоев наследника поместья маркиза Стэна. Вздохнул, направляя свой взгляд вдаль. Уже светало. Венион помнил это состояние в природе с прошлой жизни и не мог объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым… Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания… Венион не понимал, что происходило с ним в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ему случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, такого всегда необходимого. Венион запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно юноша оказался перед проблемой, которую так просто не решить. Усмешка появилась на его губах. Но она была жесткая и даже какая-то усталая. Воздух с шумом покинул легкие. Венион прикрыл глаза. Пальцы руки едва заметно дрогнули раз, другой. — К черту… — на выдохе, на грани слышимости. Да. К черту это дерьмо… В конце концов, он никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Да, происходящее располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — того, что было, и так уже в избытке. Надо было уже начинать действовать, если хотел изменить хоть что-то.
