Эльфийская песнь

      Йен уже вторую неделю коротал свои дни в покоях короля. Ничего, чтобы опорочило честь омеги, не происходило – даже больше, в жизни Йена вовсе ничего не происходило. Он безвылазно оставался в комнате, любуясь лишь видом из окна. Хотя, в первые пару дней к Йену приходил Гордон, но, вскоре и их встречи перестали осуществляеться: а всё потому, что Эндриха не устраивал тот факт, что единственный слуга Йена — альфа.       Самого короля Эндриха Йен за эти дни видел только дважды – когда тот отказывал омеге в общении со слугой и, второй раз, дабы оповестить о том, что уезжает на недельную охоту. Собственно, прошла почти неделя и Йен, уже обезумев от скуки и невозможности выйти на свежий воздух, стал петь. Да так, что когда он брал слишком высокую ноту, трескался графин с облепиховым морсом, что всегда стоял на столе. От постоянного пения у омеги начинали болеть не только горло, но и голова. И вот, когда видимо уже и обитатели были не в силах «терпеть», в покои пришёл Линсент.       Он явился в тот момент, когда Йен, лёжа на столе и болтая ногам в воздухе, выдыхал последнее, что когда-то можно было назвать пением. — От твоего пения у всех слуг уже глаза красные от слёз, — проговорил он мягко, закрывая за собой дверь. Йен поднялся и посмотрел на бывшего короля, смущённо краснея. — А у особо впечатлительных даже начались приступы, — с улыбкой добавил он. — Я бы посоветовал тебе иногда петь и что-то весёлое. — Простите, — лишь смог выдавить из себя осипший омега, опуская голову. — Ничего. Скучаешь по Эндриху? — Скорее по свободе, — проговорил в сердцах юноша, на мгновение забывшись. Он резко взглянул на Линсента, но тот лишь сочувственно улыбался. — Понимаю. Мой сын запер тебя здесь, но это ради твоей безопасности. Твоя безопасность и… — омега слегка изменился в лице, его глаза странно блеснули, — и невинность превыше всего, — в итоге произнёс он. — Я понимаю, милорд, — Йену было очень неловко сейчас. Он не слышал об отце Эндриха, ни от самого короля, ни от слуг. Если первый не говорил лишь потому, что был занят после соревнования, то слуги, скорее всего, попросту не доверяли тайны королевского двора новому жильцу или же были скрытны по своей натуре, от чего наверняка высоко ценились.        — Может, ты захочешь прогуляться со мной? — Линсент провёл тонким указательным пальцем по спинке кресла, за которым Йен сидел лишь раз и, после замечания слуг о том, что это любимое кресло короля, больше к нему не приближался. Убедившись, что пыли нет, милорд улыбнулся. — Ну как? Свежий воздух может ободряющее на тебя подействовать.       Йен сразу согласился, хотя ещё не был уверен, нет ли какого подвоха в подобном предложении. — Я буду ждать тебя у задних ворот через час. Кроуль, твой слуга, отведёт тебя туда, — после этих слов Линсент плавными шагами покинул комнату, при этом забыв (а может это было сделано намерено) закрыть за собой дверь. Обычно Йена запирали – будь это его слуга или сам король, но сколько бы сам омега не предпринимал попыток выйти, хотя бы на минуточку, и нормально осмотреть замок, ему это не удавалось. Он был уверен, что его отсутствия никто бы не заметил. И, когда Йен попытался выйти в первый раз, дверь была предусмотрено заперта. На ключ.       Каждый раз, слыша чёткие и механические звуки поворота ключей в замочной скважине, Йен вздрагивал и прислушивался, а затем поворачивал голову к дверному проёму, в надежде увидеть кого-либо, кроме слуг. Но спустя уже две недели он перестал обращать внимание на дверь вовсе, устремив свой взор в окно, на фруктовые сады, напевая под нос какую-нибудь песенку.       И хоть в голове юноши пробежала мысль покинуть покои, но, вспомнив слова короля Линсента “о безопасности и невинности супруга”, Йен захлопнул дверь. Ведь он обязан подчиняться воле короля, а раз было велено сидеть в четырёх стенах – значит Йен будет сидеть и не высовываться.       Час теперь казался для юноши вечностью. Он трижды переоделся, прежде чем решил, в чём именно пойдёт на прогулку. Конечно, теперь у него огромный гардероб вместе с высоким шкафом из вишнёвого дерева, который принесли в тот же день, когда Йен впервые оказался в покоях короля. Свою старую одежду Йен сложил в самый нижний ящик, впрочем, оставив рубашку, в которой он был на последнем испытании, посчитавший эту рубашку счастливой. Когда омега переодевался в третий раз, застёгивая на себе камзол из прошитого золотыми нитками голубого бархата, входная дверь в покои заскрипела. Йен стоял к ней спиной, напротив шкафа поэтому обернувшись, был удивлён, увидев вместо Кроуля незнакомого мужчину. Высокого, одетого в потёртые серые бриджи, грязноватого вида рубашку и давно нечищенные сапоги с прилипшими кусочками земли альфу Йен не испугался. Во время своих скитаний юноша видел подобных этому мужчин много раз, и, чаще всего, от них пахло алкоголем или навозом. Алкоголем ввиду постоянных пьянок, а навозом — от частой работы на ферме. От этого альфы ничем не пахло, что в принципе было странно – от каждого человека чем-нибудь да пахнет.       Альфа стоял неподвижно в трёх шагах от Йена, сминая в правой руке замотанный моток плетёной верёвки, а в левой маленький флакончик темно-коричневого цвета. Омега знал, что в подобных флаконах хранятся самые дешёвые лекарства, вроде капель от насморка. Сердце Йена начало быстрее отстукивать ритм, в горле пересохло. Он понимал, что этот альфа здесь не насморк лечить будет. Его морщинистое лицо не выказывало никаких эмоций, вот только глаза болотного цвета отдавали неприятным холодом. «Неспроста всё это» — успел подумать Йен и альфа сделал шаг навстречу омеге.       Юноша не пошевелился, сильнее сжимая пуговицу на камзоле, так, что пальцы побелели. Ещё один шаг. Йен не отводил взгляд от руки незнакомца, большой палец которой одним движением открыл флакон. Запахло чем-то приторно-сладким, и омега сразу узнал, что это. Ягоды Броззи. Йен читал, что эти ягоды получили название в честь юноши, который первый нашёл и попробовал эти ягоды. Сами ягоды очень сладкие, но съев всего пару штук, человек падает словно замертво. Броззи, тот юноша, очнулся лишь спустя два дня – благо родители не стали поспешно хоронить сына. Спустя годы из ягод стали собирать сок и в малых дозах врачеватели стали давать тем, у кого проблемы со сном.       Впервые морщинистое лицо альфы изменилось, когда он приблизился ещё на пол шага. Йен смотрел ему в глаза и видел то, что замечал в тех мужчинах, что во время течки пытались притронуться к омеге. Но у Йена не было течки. А тем временем рука со снадобьем приблизилась к губам омеги. — Пей, — произнес альфа, облизнув сухие губы. «Теперь пора» — словно дал себе команду омега, и его рука резко схватила альфу за запястье. Началась потасовка, но… Спустя какие-то мгновения и содержимое флакона влажными каплями стекалось с губ альфы. Тот был потрясён. Йен сам был удивлён тем, что сделал. Он не ожидал, что окажется таким сильным (или проворным?). Ещё секунда и альфа с грохотом падает на пол.       У Йена, кажется, дрожит всё тело. Он боится посмотреть вниз, ощущая на носках ботинок вес тяжёлого тела. По щеке омеги тонкой струйкой потекла обжигающая капля, следом за ней другая. Губы Йена были плотно сжаты в тонкую линию всё это время, отчего побледнели. Через минуту дверь в покои короля резко распахнулась. На пороге стоял Эндрих, его грудь вздымалась от прерывистого дыхания. Молчание, что воцарилось тогда, было лишь мгновенным – затем в ушах Йена последовал страшный гул и шум, от которого хотелось закрыться руками и не слышать. Но омега стоял неподвижно и лишь неотрывно смотрел перед собой. Картинка перед его глазами давно была нечёткой от накопившихся слёз и, последнее, что он увидел, как расплывается перед глазами тёмно-зелёная стена, превращаясь в мутную кашицу. Далее – лишь темнота.