Добавки в блюда

      Панси в последний раз поправляет юбку и выходит из общей гостиной. За дверями — холодные пустые коридоры подземелий, проигранная война и мертвецы. Поражение общее, мертвецы у каждого свои.       На войне все — проигравшие.       Панси крепче сжимает зубы и, опомнившись, снова принимает невозмутимый вид. Грифоны, всё же, частично птицы (скорее, стервятники, думает Паркинсон, неприязненно косясь на Гермиону Грейнджер, умнейшую магглорождённую ведьму столетия, отсаживающуюся от младшей Гринграсс, словно та испачкана чем-то дурнопахнущим и липким).       Отсаживается, потому что Гринграсс-старшая была информатором у Лорда, потому что на некоторых войнах нейтралитет удержать невозможно. (Особенно когда палочка приставлена не к твоему виску, и оттого острее чувствуется).       В глазах Гринграсс — лёд (на счетах — ноль, а у Уизли новые мантии — право победителя).       Всё, что у них есть сейчас — безупречно прямые спины, общая образованность и дышащий за плечами Азкабан. Гарри всех спас, говорит Уизли. Поттер всех погубил, думают дети дома Воды.       Панси почти не заметно передёргивает от отвращения, когда рядом садится Дэвис, прямая, как палка (и отвращение-то даже не к ней: к ситуации).       Ей мерещатся торжествующие злобные оскалы.       Трейси Дэвис, которая уходит из общей гостиной поздно вечером и возвращается глубокой ночью и, замазывая синяки на бёдрах, беззвучно плачет, укрывшись Пологом Тишины. Трейси Дэвис, которая ненавидит и презирает себя так же сильно, как любит брата — пятнадцатилетнего мальчишку, живущего под Дамокловым мечом Поцелуя. Трейси Дэвис, которая готовилась пойти в политику, а стала бездумной подстилкой.       Панси ненавидит тяжёлый дух класса зельеварения, мятный и холодный. С недавнего времени любимым (единственным и вынужденным) напитком детей Дома Великого Салазара стал чай с мятой, потому что больше трёх доз подряд в месяц принимать успокоительное нельзя, а декан уже не сможет доработать рецепт. И Паркинсон ненавидит этот фальшивый запах, который должен успокаивать, а на самом деле — нихрена, и однокурсников, делающих вид, что плацебо им помогает.       Давайте притворимся, что вы не знаете, что я знаю, что вы притворяетесь, будто не знаете, что я притворяюсь, что не знаю.       Как же это выматывает.       Панси ненавидит словно сгоревшего Малфоя, молчаливую Гринграсс и себя-не-себя, и даже понимает развесёлую, лихую бесслёзную истерику Забини, шутящего громче и чаще обычного (он старается расшевелить их, но с тем же успехом, вероятно, мог бы откачивать трупы на кладбищах). Паркинсон шарахается от серых теней прошлого днём, от зеркала — по утрам и от да выпей ты уже этот чай и успокойся вечерами. Куда только делись размеренные беседы и жаркие споры общей гостиной — всё выгорело, выгорело, в ы г о р е л о, и Панси ненавидит это, чтобы не выгореть самой.       Всем сейчас необходимо переплавить свои чувства так, чтобы они не стали кровью на белоснежном кафеле душа или туалета.       Какого чёрта, Паркинсон, думает Панси, ты уподобляешься Уизлетте, ты чувствуешь вперед мыслей, а не наоборот, да мать бы умерла, если бы узнала, господи, да она и так уже, но, чёрт побери, это не повод, а если не это, то что тогда, Паркинсон, мать твою, проснись уже.       Её трясёт, но незаметно для остальных (незаметно даже для неё самой), а этот запах мяты, кажется, отпечатался уже на одежде — Панси заставляет эльфов стирать её вещи каждый вечер, но ничего не помогает. Грифоны пахнут алкоголем, змеи — этой грёбаной мятой, усмехается Паркинсон, вот такой противовес.       Зимой змеи впадают в анабиоз — сон на все холодные месяца. Из Слизерина так хотели бы уметь слишком многие, но Панси не в их числе, потому что долгий сон подобен смерти. Запах мяты притупляет все чувства, и Паркинсон срывается в ненависть, чтобы не впасть в апатию.       Панси тошнит от того, что они путают спящих с трупами — ей не забыть, как Дэвис трясла её ночью, потому что той привиделось, будто Паркинсон не дышит, как, когда Панси проснулась, соседка обняла её и, зарывшись лицом в ткань ночной рубашки на плече соседки, зарыдала так безнадёжно, горько и громко, что Паркинсон сама не выдержала и, вцепившись во вздрагивающие плечи Трейси, расплакалась сама.       Так они тогда и плакали — вместе, но каждая о своём.       И запах мяты, подобно запаху ладана, витал в комнате.       Уроки и перемены сливаются воедино, разделяясь только посещениями Большого Зала, где всегда надо быть настороже, потому что легко случайно выронить нож, и он может вонзиться в ногу, потому что в кубке может по недоразумению оказаться что угодно, потому что все следят и только и ждут, когда за идеальным столом с выпрямленными спинами сидящих чёрным пятном прольётся чья-то ошибка.       Булдстроуд до сих пор в Мунго.       Панси сжимает салфетку, а сидящая рядом Гринграсс-старшая незаметно складывает пальцы в успокаивающем жесте. Астория в Больничном Крыле после неудачного падения с лестницы. Крайне неудачного и, конечно же, случайного — оступилась, с кем не бывает.       Панси кажется, что её сердце сейчас остановится от ненависти к тем, кто это сделал — Астория Гринграсс всю битву за Хогвартс просидела, запертая старшей сестрой в туалете для девочек, а о войне знала только из речей старших, да из газет.       Вот только этим стервятникам плевать, кому делать больно — убивавшему Нотту или младшекурснице, слышавшей о войне только из случайно оброненных фраз родителей.       Ненависть выжигает душу.       Гринграсс перехватывает под столом руку Паркинсон и сжимает её, отпуская через мгновение. В ладони Панси чувствует холод листа мяты.       Сидящая напротив Дэвис молча прикрывает глаза и делает глоток из дымящейся кружки.       Панси усмехается и незаметно подносит испачканную в соке мяты руку к лицу, вдыхая тонкий, раздражающий аромат. Вот он — ещё один признак послевоенного.       Стервятники за соседним столом радостно клокочут.       Выгореть — означает проиграть всё.       Паркинсон выходит из-за общего стола под огнём ненавидящих взглядов.       И, придя в общую гостиную, заваривает себе огромную чашку чая. С мятой.