Добавки в блюда

      А она всё пытается улыбаться и ловит волосами лучи солнца.       Губы Ханны разбиты в кровь и ей больно даже вдыхать раскалённый воздух, не то, что улыбаться, — но она не сдаётся, складывая из осколков подобие дружеской улыбки. Ханна привыкла к боли, но не привыкла к тоске и поэтому сейчас, когда мир вокруг стремительно сереет, старается его хоть немного раскрасить (за счёт своей крови) .       А всё вокруг всё равно бесцветное. Серый камень Хогвартса. Осунувшиеся лица однокурсников. Выдавливаемые шутки. Попытки профессоров вести уроки (уже не как обычно, а просто хотя бы). Да только как притворяться, что всё как раньше, если у Малфоя на уроке сама собой загорается сумка, если Рон Уизли иногда застывает и куда-то невидяще глядит, если Сьюзен Боунс на гербологии вдруг заревёт и выбежит (ей что-то показалось), и все вокруг вздрагивают от громких звуков и резких движений.       Губы Ханны разбиты в кровь, но она, кажется, даже рада этому обстоятельству — боль приносит ей чувство жизни и, наверное, она давно уже сошла бы с ума от серой монотонности, но именно обкусанные до крови, разбитые Руквудом, обветренные губы не дают ей этого сделать.       Ночами Ханна просыпается от горячего шёпота молящейся соседки (хотя раньше та говорила, что ни во что не верит) и долго вслушивается в бессвязный поток слов. Во взглядах однокурсников — тупая боль, ненависть и тяжесть пережитого, но никто, кроме самих хаффлпаффцев, в Хогвартсе этого не замечает. И её факультет ненавидят за спокойствие.       Ханна чувствует захлёстывающее всех равнодушие, и оно причиняет ей почти физическую боль. Она тонет в этом всё в порядке, и снова и снова кусает только начинающие заживать губы, потому что, хотя боль саднящей плоти — ничто по сравнению с болью искорёженных, вывихнутых, переломанных душ, это хоть как-то отвлекает и, господибожемой, задерживает на стадии несумашествия.       Губы Ханны разбиты в кровь, чтобы всегда помнить, потому что такое нельзя не то что забыть — даже допустить возможность забвения нельзя. Нельзя забыть монолит однотонных стен и лиц, окровавленный ужас и липкие прикосновения смерти.       Поэтому Ханна закусывает губы — чтобы не забыть.       Ханна не забудет, но, господи, если бы она могла хоть как-то облегчить чужую боль, то была бы в разы счастливее. Посеревшие от тревоги лица внезапно повзрослевших однокурсников проносятся мимо неё, как пейзажи в окне Хогвартс-экспресса.       Парвати Патил, которая больше не шутит.       Блейз Забини, ударившийся в какое-то горькое, отчаянное веселье.       Полумна Лавгуд, бросившая писать стихи.       …И смерти, смерти, с м е р т и, невидимым шлейфом тянущиеся за каждым учеником Хогвартса.       Ханна ненавидит это бремя послевоенного времени: эти поседевшие волосы, эти выгоревшие души. Ей не забыть, как их староста сдавленно орал, стискивая её плечи — орал шёпотом, чтобы не разбудить спящих в соседних комнатах мелких, потому что те и так не высыпаются. Она всегда будет помнить залитый холодным светом кафель ванной и алые капли крови на нём, тихую истерику и подавление эмоций «до вечера».       Только бы они дожили до рассвета, думает Ханна, потому что ночное время, когда ничто не отделяет человека от его кошмаров — самое тяжёлое. И спал весь Хаффлпафф раньше вместе совсем не потому, что им страшно засыпать одним среди крадущихся по углам теней, как насмехались слизеринцы, нет; страшнее всего была мысль о пребывании vis-a-vis с самими собой. И поэтому все цепляются за всех, чтобы не сорваться.       Когда-то давно, ещё в другой жизни, Ханна была уверена, что в мире есть те, кому под силу её защитить, но теперь, когда защита мира чуть не сломала хрупкие детские плечи, девушка не верит даже самой себе. И она ненавидит Фаджа и Дамблдора одинаково: если первый говорил, что угрозы нет, то второй утверждал, что их защитят.       Вот только в решающую битву не вмешались даже силы Министерства, не говоря уже об иностранных войсках, и Ханну бесит до тупой боли эта фальшивость ситуации.       Когда-то давно Ханна верила, а теперь она только кусает губы и молчит. Побеждённых — победителям, хочет закричать она, когда Малфоя опять оправдывают, почему же вы делаете совсем не то и не так?! Ханна миролюбива, но сейчас она хочет крови того, кто, не колеблясь ни единой секунды, снова и снова накладывал Пыточное на её тётю-магглу.       Ханна хочет сломать ему позвоночник, расцарапать лицо, разбить ногами рёбра и знает, что никогда этого не сделает, потому что тогда станет ими, холодными и скользкими, отстранённо рассматривающими бьющегося под Круциатусом человека.       Поэтому Ханна закусывает губы — чтобы не уподобиться.       Часы меряют расстояние от урока до урока (двенадцать делений), а Ханна выверяет чувства — какие-то полутонные, серые с красным, и знает, что у многих они окрашены в эти могильные цвета. Её тошнит от такой палитры. Палитры смерти, палитры боли, палитры памяти.       Ханна кусает губы, когда слышит, будто её факультет — самый толстокожий. Те, кто это говорили, просто не видели кровавую бритву в руках Боунс и сбитые костяшки кулаков Макмиллана.       Самый спокойный факультет вечерами трясёт. Уж так получилось, что губы и костяшки сбиты у совсем немногих: у подавляющего большинства изуродованы души.       В Хаффлпаффе на ночь подают молоко с мёдом.       Говорят, это помогает от нервов.       Только на время перед сном.