Добавки в блюда

      Волосы Джинни пахнут алкоголем с ноткой корицы, и Майкл просыпается, распахивая глаза.       Майкл устал от этих кошмаров-не-кошмаров, в которых и страшного-то ничего нет, просто послевкусие заставляет судорожно хватать ртом воздух и просыпаться в холодном поту.       — Ты мне снишься.       — Это далеко не комплимент, да, Корнер?       — Да.       Да, потому что Майкл чувствует на своих плечах руки Джинни — холодные прикосновения Смерти и просыпается, вырываясь из ледяных объятий Вечной Госпожи. Майкл многое бы отдал за то, чтобы не помнить своих снов, но такое не забыть.       Майкл слишком хорошо помнит белое безумное лицо Лестрейндж, произнесённое с наслаждением «Круцио!» и ледяные, сжимающие подбородок пальцы леди. Майкл слишком хорошо помнит собственный ужас, хриплые, сдерживаемые рыдания и мёртвую мать на полу Малфой-менора. Майкл слишком хорошо помнит боль в натёртых верёвками местах, кричащих от боли людей и пропахшую базиликом мантию Лавгуд.       Майкл понял, что это базилик, когда на ужине в Большом Зале его затрясло от какого-то запаха. Запаха боли и смерти.       От слишком умной Грейнджер Майкл знает, что это называется уродливым заумным словом «триггер», но ему наплевать — какая разница, насколько сложное слово, если в него нельзя запечатать чувства?       Волосы Джинни пахнут алкоголем с ноткой корицы, потому что победители пьют не сливочное пиво, но глинтвейн, а Майклу временами кажется, что за те две недели с окончания войны он уже вырос, состарился и умер.       Гораздо чаще ему кажется, что умер он ещё в Малфой-меноре, на холодном мраморном полу, где так резко выделялась кровь.       Каждый день Майкл заставляет себя идти в Зал (в котором теперь слишком просторно), глотать липкие комья густой овсянки и не ненавидеть тех, чьи родственники убивали его близких и друзей; получается плохо, но Майкл старается.       Майкл пишет стихи, которые уже никто не прочтёт, потому что посвящались они навсегда ушедшим. Майкл не может заставить себя выговорить даже мысленно страшное слово «смерть», потому что оно — точка невозврата.       Майкл ловит себя на мысли, что он не помнит, как жить — ходить, не оглядываясь, не вздрагивая и не сжимая постоянно палочку в пальцах. Майкл не может не пытаться отыскать взглядом головы некоторых в безликой толпе студентов, забывая о том, что они… они…       В такие моменты Майкл понимает, что на войне никто не выигрывает.       Майкл не возвращается домой на каникулы, потому что там его не просто никто не ждёт — там его ждут воспоминания. В каждой занавеске, в каждой доске притаилась память о смехе матери и вере в чудеса, и Майклу невыносимо больно ступать там, где ходила та, которая больше нигде никогда не пройдёт.       Та, у которой нет даже могилы, бьётся в висках, и Майкл, несмотря на все отчаянные попытки не ненавидеть, ненавидит себя.       Иногда Майкл думает, что лучше бы ему умереть, и тогда ему снится Джинни.       Иногда Майкл думает, что некоторые из слизеринцев не заслуживают жизни, и тогда в сновидениях ему является Вечная Белая Госпожа.       Иногда Майкл думает, что он бы мог не допустить, и тогда его мантия начинает по непонятной причине пахнуть базиликом.       И Майкл каждый день учится заново жить.       Он учится жить, ломая себя, просыпаясь ночами в слезах и захлёбываясь отчаянием. Он учится жить, радуясь небу над головой и смеху первокурсников, не знавших войны. Он учится жить, улыбаясь девушкам и пытаясь быть казаться беззаботным. Он учится жить, не пропуская мимо ушей обвинения в короткой памяти (а ночью мучаясь ими).       Майкл надеется, что у него всё получится.       Майкл надеется, что когда-нибудь призраки прошлого уйдут.       Майкл надеется, что впереди его ждёт лучшая жизнь.       И иногда ему кажется, что одна только его надежда может сделать его лучше.       Но запах базилика не выветрится из его жизни никогда.