Добавки в блюда

      Корицу традиционно добавляют в глинтвейн, который дети дома Годрика употребляют уже неделю.       Согревающий напиток ничерта не согревает Лаванду, и она каждый вечер садится поближе к огню, заворачивается в плед и…       Мёрзнет.       Её буквально трясёт от холода, пробирающегося под кожу, мешающего сделать судорожный вдох, замораживающего лёгкие сотней мелких игл, и не согревают ни горячительные напитки, ни огненные поцелуи — ничего. Лаванда знает, что это пси-хо-ло-ги-чес-ко-е, но не может убедить саму себя в том, что ей тепло, когда внутри всё смораживается в один ледяной ком.       Всё.       Мысли.       Чувства.       Побуждения.       Ещё до войны Лаванда хотела — хотела работать в магазине дяди-артефактора, хотела выйти замуж за Рона, хотела быть самой красивой на курсе. Теперь ей на всё мучительно наплевать, но это её не пугает (ей наплевать и на это). Лаванда выгорела, выгорела, в ы г о р е л а, потому что это звучит лучше, чем безвольное сломалась.       Лаванда не может видеть закрытые двери магазинчика Джорджа и Джорджа, искажённое болью лицо Луны Лавгуд; гриффиндорка не хочет видеть сокурсников, заливающих горе алкоголем, словно оно от этого исчезнет.       Лаванда Браун не хочет видеть жестоких шуток детей над детьми, но как закрыть глаза на повседневность?..       А Лаванде плохо от этих кровавых осколков, от смеха, переходящего в истерику, от хрипящего безумия подростковой драки. Гриффиндорцы, смелые и благородные, караулят детей дома Воды и сходятся с ними хорошо если стенка на стенку. Лаванду тошнит от настороженных слизеринцев, не отпускающих шуточек даже по поводу магглорождённых, от постоянного конвоирования старшими слизнями мелких, от дежурств учителей на переменах и готовности взрослых в любой момент выхватить палочку, чтобы прекратить обмен проклятиями наследников древних семей.       Но больше всего её тошнит от понимания того, что никто из её сокурсников не жестокий злодей: просто им всем очень больно.             После войны всё будет хорошо, утверждали газеты.       А Лаванда боится до чёртиков, боится новой войны, боится любого бунта волшебных существ, и её трясёт от этого липкого страха, как от холода. Ей предлагают выпить, но она снова и снова отказывается от попойки, потому что думает, что тогда окончательно свихнётся.       А ещё Лаванда боится, что её будущие дети тоже будут воевать, потому что помнит летящую в трёх миллиметрах от виска смерть, настигающую кого-то другого, — «только бы не своего — да плевать, главное, что не меня — как же страшно», — склеенные заклинаниями края рваных ран и болезненную, мучительную боязнь увидеть у трупа лицо родного человека.       Лаванда чувствует себя старой (Парвати осталась без кусочка уха и с короткой причёской; Гермиона просыпается по ночам, трясясь от рыданий, а из Джинни словно вытащили железный стержень, поддерживавший её всю войну). Она в бешенстве сверкает глазами, когда слышит от первокурсников «а вот я не был на войне», произнесённое с сожалением.       Действительно, упущение.       Лаванду трясёт от страха, гнева, боли, ненависти, а эти маленькие ублюдки смеют говорить такое при Гарри, всей семье Уизли, факультете, школе.       Они вообще смеют думать об этом, они смеют говорить, что в гостиной слишком пахнет алкоголем, они смеют упрекать тех, кто сгорел за них заживо в битве, в разрушенном Хогвартсе, у камина собственной гостиной, на холодном кафеле душевой, тех, кто пытается затушить пожар в вывороченной душе литрами глинтвейна и огневиски, как они…       Лаванда разжимает судорожно сцепленные зубы и выдыхает. Ненависть, вспыхивающая в ней, утихает так же быстро, как и занимается.       Наверное, слизни считают, будто бы в Гриффиндоре их хотят убить, но жестокая правда жизни в том, что на Гриффиндоре просто пытаются избыть свою боль литрами глинтвейна и крови. Путь неправильный, но до чёртиков действенный, потому что эту боль не выкричать в небо на Астрономической башне — нужно бить, хрипеть, сражаться, чтобы эта горячая ненависть свежей раны не стала застарелой коркой шрама на их жизнях.       И они сражаются с мельницами, бьют в открытую и пьют, чтобы это осталось в сегодняшнем дне, вместе с запахом крови, дыма и корицы.       У Лаванды вся комната провоняла глинтвейном и корицей.       Слизни думают, что Гриффиндор празднует победу, но он поминает купивших эту победу ценой собственной жизни. Он поминает себя, потому что чувствует: ещё немного — и не поможет ничего, и если сейчас не любить, ненавидеть и дружить, как в последний раз, превратишься в холодный камень.       Лаванда мёрзнет холодом души.       Хогвартс восстанавливается после битвы, зачищает коридоры, разбирает завалы, а она задаётся вопросом, смогут ли студенты самой лучшей и безопасной школы Англии снова прийти к душевному равновесию.       Слизеринцы пахнут мятой, гриффиндорцы — алкоголем, но каждый выбирает свой путь успокоения, не правда ли? Мелких ещё научат понимать, что к чему, если не гриффиндорцы, так слизеринцы, равенкловцы, хаффлпаффцы — потому что война разрушила судьбы не одного конкретного факультета — она смяла и искорёжила души всего мира магии.       Лаванда часто ложится спать поздно, сидит у огня, пытаясь согреться, слушает, как старосты отчитывают первокурсников — даже разносят, потому что разговор ведётся на повышенных тонах. Лаванда учит трансфигурацию, конспектирует главы, корректирует эссе и засыпает в кресле — привычный вечер.       Каждый день прибавляет немного понимания.       И запах корицы не раздражает.