Мой необычный домовой

Легкая прохлада касается лба. Вроде бы даже слегка снимает боль. Однако стайки мурашек все же пробежались по телу. Странно? Да кто сейчас об этом думать будет. Стаскивает с себя одежду, переодевается, морщится от солнечных зайчиков, что нагло пробрались сквозь кружева белой занавески и теперь вытанцовывали по всей комнате. От её касания ему и правда становится легче – поцелуй недолгий, и облегчение тоже недолгое. Он поднимается, долго ищет футболку и в итоге падает на пол. - Да где же эта чертова футболка? – Кай злится. Ему все это не нравится, но приходится терпеть. Опять волна боли. Только еще сильнее предыдущей, эта заставляет рухнуть на пол с колен и закашляться. А кашляет опять кровью. Несколько секунд полежать, позволить телу привыкнуть к невыносимой муке, потом подняться, с помощью спасительного полотенца, что так удачно подвернулось под руку, избавиться от крови и запихнуть его подальше, чтобы мать не увидела. Она слишком эмоционально реагирует на его приступы. Может именно поэтому он стал их так старательно скрывать Она видит на ковре алые капли и болезненно морщится – как будто бы недостаточно эта комната повидала в своё время её крови. Подсовывает ему под руку полотенце, а этому так плохо, что он и не соображает, откуда кусок ткани, недавно упакованный в чемодан, вдруг оказался совсем рядом. Когда очухивается – снова ищет свою футболку, ругается на одежду, словно на живую. Ближе к вечеру бесы внутри парня немного поутихнут и перестанут рвать на части. А ночью опять поднимется температура, станет трудно дышать, он начнет задыхаться, в комнату ворвется сестра, откроет окна настежь и опять проведет всю ночь у его постели, тихо напевая колыбельную. У нее очень красивый голос. А потом, с первыми лучами рассвета, вновь упорхнет к себе в комнату, и за завтраком будет снова улыбаться, смеяться и делать вид, что ничего не происходит. Она тоже научилась врать матери. Про их ночные посиделки. Волнуется, волновать ее не хочет, сердце у той слабое, может не выдержать. Слишком много мыслей. Может свежий воздух таки поможет и этой ночью он сможет поспать? - Вот ты где! Нам еще с тобой к Буцефалу идти! – ругает брюнет свою нерадивую футболку, натягивает, одевает штаны, да выплывает из комнаты. Именно выплывает, потому что по пути приходится хвататься за все, что под руку попадется, лишь бы не упасть. В глазах потому что все тот же туман разноцветный до сих пор стоит. И проходить не спешит. - Заррраза… - в сердцах сквозь зубы протягивает Хартфаер, с третьего раза хватаясь за ручку двери. В коридоре пусто. Наверное, все давно уже собрались за тем огромным столом в гостиной, который он видел во время обхода дома. Наверное, даже отец уже приехал. Нола криво усмехается и следует за ним по пятам дальше, когда он натягивает футболку на тело и выбирается из комнаты. Не с первого раза. С третьего. Потому что Нола психанула и помогла ему найти дверную ручку. А нет, проходя мимо комнаты матери, Кай замирает. Оттуда слышится тихий голос, что нашептывает молитву. Опять она молится. За него, как всегда. Молит, просит, обещает отдать собственную жизнь, если ее мальчик снова будет здоров. Он идёт мимо комнаты – а женщина в той комнате молится и возносит свои просьбы к богам. Да нет там выше никаких Богов, нет Вашего дурацкого праведника, что мог бы спасать души. И она была верующей, и она просила - только от дьявола любящий отец-всевышний в нудный момент её ни черта не защитил. Нола стоит в стороне. Парень касается кончиками пальцев холодной двери, прикрывает глаза. Он знает, что она готова поменяться с ним местами, если это даст ему шанс нормальной жизни. А он живет. Потому что всем им это нужно. Они хотят видеть его рядом, чувствовать его руки на плечах, вдыхать аромат его дорогого одеколона, заразительно смеяться над его шутками… Шаги. Дверь открывается и Кай замирает. В глазах матери слезы, она смахивает их ладонью, после чего касается пальцами его щеки. - А я думала, ты уже спустился вниз, мой мальчик, - голос ее чуть не срывается, дрожит. - А я думал, что ты уже в гостиной…- Голос Кая хрипловатый, не с той привычной хрипотцой, всегда присущей ему, а с болезненной хрипотой, выдающей его состояние с потрохами. - Ты в порядке? Может распорядиться подать обед тебе в комнату? – мать запускает свою руку в густые черные волосы сына, целует его в щеку. Однако наблюдать снова за чужой болью – просто ужасно. Появляется такое чувство, словно ты – ребёнок, который ненароком подсмотрели какое-то непотребна во. И стыдно, и глаза хочется спрятать – а уже не забыть. А ещё ощущение у нее такое... Когда-нибудь случайно окунали руки в ещё не застывший козий сыр? Ощущение вязкости и жира еще долго хранится на пальцах вместе с омерзением. Ты понимаешь, что сыра нет – но запах и этот след... Так же и с этими людскими страданиями. Ты всего лишь невольный свидетель и по сути вовсе не виноват, что вынужден сейчас за всем этим наблюдать, но деться уже некуда – воспоминания останутся жирным отпечатком и еще долго будет преследовать этот самый дурацкий след. - Все окау. – парень улыбается и, позволив матери взять себя под руку, спускается с ней к столу. Обед, как всегда, проходит в полной тишине. Отец не приехал. Каин не видел его уже две недели. Они обедают за столом – а Нола опирается узкими ладонями о спинку его стула и наблюдает, как он стаскивает с тарелки куски и с трудом запихивает себе в рот – он явно не так уж и голоден. Но притворяется и поглощает кусок за куском. Чтобы не расстраивать этих двоих. Снова болезненная гримаса, исказившая лицо. Спектакль трёх актёров – и это тоже некрасиво, потому что каждому известен сценарий, финал и следующая реплика играющих. Но все будут делать вид, что театр всё ещё жив и игра всё ещё стоит свеч. После обеда, уже по сложившейся традиции, Кай топает в конюшню. Его лошадей наверняка уже пригнали. Именно его. Хартфаеру пророчили будущее талантливого наездника, а он был и не против, тем более что до одури был влюблен в этих величественных и преданных животных. Они очень многому научили парня. Нола тенью – за ним следом. Заходит в тёплое стойло, слушает, как он воркует с крепким конём и смотрит животному прямо в морду – а то не фырчит, не ржёт и даже не бьёт нервно копытом. Как будто бы и не чует её. Но нет – чует. По реакции Нола понимает, что чует. - Буцефал! – заходя сюда, Кай преображался. Болезнь будто отступала, испугавшись лошадей. А вдруг они могут навредить? Из дальнего угла послышалось приветственное ржание, слегка недовольное. - Тебе тоже тут не нравится… - понимающе констатировал факт парень, подходя ближе, чтобы потрепать угольно-черного жеребца по холке. - Ужасный день, не находишь? – Буцефал с согласием закивал головой. - И с чего доктор Ривз взял, что свежий воздух мне чем-то поможет? – Кай фыркнул, проводя рукой по гриве коня. Тот фыркнул в ответ. - Жаль, что мы не можем прокатиться, как прежде… Я бы конечно мог, да у матери шок будет, - парень смеется. Искренне так, по-настоящему. Открывает ворота, заходит в обитель своего любимца, проводит рукой по его спине, едва касаясь. Бережно так, нежно, будто прикасается к самой великой ценности в этом мире. Буцефалу нравится. Он топчется на месте, требуя больше внимания к своей персоне. Больше никто к нему не подходит, после того, как жеребец чуть не затоптал конюха. - Мне кажется, ветер на меня злится. Что я его бросил, - с горечью тихо говорит Кай. – Только злобно воет, обдает холодом и толкает в спину, пытаясь сбить с ног. – Хартфаер закрывает опять глаза, прислоняется к коню лбом, улыбается. Парень вещает о ветре, сетует коню, что он про его забыл и обиделся. – А про меня забыла кровь. Пульс. Биение сердца. Обиделись, что одной я позволила вытечь на деревянный пол, второму – перестать ощущаться на запястье, третьему – быть слышимым в груди. – Нола болтает с ним, понимая, что он её всё равно не услышит. - А помнишь, как раньше? Он всегда нам помогал. Помогал летать. Никто не мог нас догнать. Никогда. Помнишь? – Буцефал замирает, слушая. И лишь слегка кивает головой… Кай резко выдыхает воздух из легких и падает на сено. Очередной приступ. Конь начинает громко ржать, будто призывая на помощь. Только парень вдруг снова рушится на землю, падая в душистое сено. Вот теперь конь бьёт копытом и истерично ржёт. Нола стоит несколько секунд. – Да слышу я! – морщится, переворачивает парня на спину, чтобы он не тыкался лицом в слегка колючее сено и касается ледяной ладонью поясницы, заставляя выгнуться. Холод, он знаете – всегда, заставляет сначала задохнуться, зато потом, когда отпустит – легче вздохнуть. Вот и сейчас – должен последовать судорожный вздох после того, как дыхание перебили. Зато потом снова дышаться будет легче. Она не разрешает ему расслабится и заставляет дышать, пока приступ не отпускает. Это Нола здесь вершит чужие судьбы. Она сама его погубит. Рано этому парню подыхать самостоятельно. Ещё не намучился. Кай не понимает, как ему удалось перевернутся. Помог кто? Да нет, пусто рядом. Это все бред. Абсолютный бред. Не стоит обращать на него внимание. Воздух отказывается поступать в легкие, горло обжигает невидимая волна жара, скребет, будто наждачной бумагой кто зачистить решил. Парень сжимает пальцами сено, а то не дай бог на ладонях опять кровавые царапины останутся, от того, что ногти впиваются в кожу, успевшую стать достаточно хрупкой за время ранения. Вдох. Почти получилось. Еще один. Да, успех, Кай начинает судорожно хватать губами спасительный кислород, отрывисто дышит, пытаясь расслабиться. Хорошо, что сейчас рядом нет никого. Постойте…Неважно. Никого так никого. В глазах опять разноцветная рябь, но постепенно мир вокруг все же приобретает более-менее четкие линии и удается даже сесть. Буцефал почти успокоился, увидев своего хозяина в почти вертикальном положении. Все, что было дальше, происходило как во сне. Поднялся, вышел из конюшни, сбегал умыться, даже смог выдержать ужин в компании родных. Все в том же гробовом молчании, ставшем в их семье уже традицией. Его комната. Не помнит, как стащил с себя футболку, штаны, как упал в кровать. Почти уснул. Нет, почти провалился в спасительное ничто, ведь сны видеть он давно перестал. Эта болезнь, это проклятье отобрало у него все силы, все, что у него было и что могло быть. И только эта черная нега, в которую удавалось сбежать по ночам, пусть и ненадолго, была его спасением, его отдушиной в этом сером мире, что недавно стал настолько противным и опостылевшим, что хотелось поскорее добраться до своего финала и наконец-то провалиться во тьму уже навсегда. Она бродит за ним по пятам и снова стоит, опираясь на стул рукой за ужином. Нетерпеливо смотрит на пейзаж за окном. Солнце скрывается за горизонтом только к одиннадцати часам. Только Нола не спешит ему показаться – ему, это парню. И когда он заходит в свою комнату, готовясь видимо, отойти ко сну, тоже не мешает. Пусть заснёт – она его сон нарушит. И черноволосая выполняет своё обещание. Только ближе к ночи, когда он задыхается, он рушит её планы, вдруг снова начиная задыхаться. Она чертыхается, уже почти явившись в воздухе видением, бросается к окну и распахивает его настежь. Воздух врывается в комнату – холодный, душистый и свежий. Она идёт к постели и живая – не бестелесная будто бы, предстает перед его глазами. Юноша не видит, как открывается окно. Когда сестра успела проскользнуть в его комнату? Он даже скрипа двери не слышал, хотя, какой к чертям скрип? Боль немного притупляется, позволяет выдавить из себя несколько слов. - Арабелла…- зовет сестру. Как никогда сейчас хочется ощутить ее тонкие пальцы, сжимающие его руку. Услышать ангельский голос, который поет о других народах, о славе, о волшебных странах и мечтах, таких красивых, что иногда даже начинаешь забываться настолько, что забываешь, где ты и что с тобой происходит. Если бы не Кай, Арабелла стала бы прекрасной певицей. Но у нее нет времени. Ей надо быть рядом с ним, а юноша себя за это ненавидит. И умереть просто так не может, не может позволить их надеждам рухнуть в одночасье и пропасть всем тем усилиям, которые были пущены, чтобы помочь ему, Каину. – Тебе не надоело, парень? Твой четвёртый приступ за сутки. Сколько можно? – холодная рука касается лба, заменяя компресс. Она его рассматривает, щурится, думает, что это забавно - впервые они со смертью не верные союзники – заклятие враги. Потому что жизнь этого парня она хочет привычно забрать сама, а не отдать его лёгкой добычей старухе с косой. На ней самой – всё та же одежда семнадцатого века былинная белая ночнушка до пола, где на груди лишь расплылось до боли яркое алое пятно. А ещё у неё глаза горят. Холодным огнем, полным боли и ненависти. – Я тебе от болезни умереть не дам. Здесь каждый жилец – мой. – она устало опускается на край его кровати и молчит. Вот что будет дальше? Примет её за видение, наверное. За галлюцинации, за бред в горячке. Холодные пальцы скользят по скулам, на мгновение касаются губ. Сухие. Поднимается и наливает ему стакан воды. Распахнётся ли дверь или нет – прочим её тем более не увидеть, пока они не станут следующими в её "списке". Подаёт ему стакан воды и снова кладёт руку на лоб. Она теперь совершенно осязаема. И видеть её он тоже теперь может. Даже захочет если – не развидит. - Бель… Что за маскарад? – белая ночнушка уж явно выделяется в полумраке комнаты среди всего остального. В распахнутое заглядывает любопытная луна, слегка освещая саму комнату, превращая ее в нечто таинственное и чарующее, залитое серебром. Кай чувствует прикосновение чужих рук, мимолетное, но такое осязаемое. Пытается немного приподняться, не выходит и опять падает на подушку. - Бель… - парень берет стакан воды, чуть не роняет его на одеяло, жадно пьет. Огонь немного затухает, а может быть тело просто начинает постепенно привыкать к жару. Он хватается за стакан с холодной водой. Пьёт жадно, едва ли не забывая глотать - Нола наблюдает молча. Морщится и думает, что это похоже на спасение утопающего – они так же судорожно хватаются руками за спасательный круг и едва ли не тонут, прежде чем, наконец, умудряются крепче вцепится в края и ощутить, что больше таких усилий для борьбы прилагать не нужно, что теперь они в спасительной безопасности. И только тогда выдыхают. Он спрашивает её, что за маскарад и называет Бель. Черноволосая недоуменно выгибает бровь и хрипло смеётся – Боже, какая святая наивность. Весь этот бред – его горячий бред заставляет думать парня, что неживая подле него – любимая сестра. Холодная ладонь вновь касается лба, Каин закрывает глаза, поднимает руку и накрывает своей ладонью ее ручонку, чувствуя исходящий от нее холод, прижимает ее к своему лбу сильнее, спасаясь ее холодом. А ведь раньше не помогало… И в следующий момент хрипловатый смех замолкает и сменяется гробовым молчанием, потому что она вдруг чувствует на своей руке тёплую – да что там, горячую ладонь юноши. Небьющееся сердце если бы могло – пропустило бы удар. - Маленькая, все в полном порядке. Я немного полежу, и все пройдет, - это тоже была традиция. Он всегда успокаивал сестру, зная, что эти бесполезные слова нужны ей как воздух. Иначе она просто сломается, как хрупкая фарфоровая куколка, упавшая со шкафа на пол - Только не уходи… - сестра была его путеводной звездочкой, которая каждый раз забирала его у тьмы. Казалось, вот он закроет глаза и уснет, больше не проснувшись. Но она приходила и заставляла его каждую ночь снова дышать, снова жить. Бороться, во что бы то ни стало. Ради себя самого, ради их мамы и ее. Такая юная, но такая взрослая. Понимающая. И она поражённо молчит, потому что прежде никогда не ощущала человеческого тепла. А этот ненормальный больной просит её не уходить. А этот ненормальный полагает, что ощущать мертвецов – в порядке вещей. А этот ненормальный заставил разряд тока пройтись по замёрзшей коже и как-то царапнуть непоколебимую уверенность в том, что живые её не коснутся. Вдох. Выдох. Вдох. Тихое чуть низкое меццо наполняет комнату звуком старой, как мир колыбельной, которую давно позабыли людские умы, но которую сложно будет забыть сердцем, услышав однажды. Солнце, мне кажется, ты устало светить Солнце, мне кажется, ты просто устало Ляг скорей в облака, отдохни Я поправлю тебе одеяло Солнце, забудь обо всем Хочешь, я буду беречь твой сон - Самый сладкий и самый короткий И с боязнью холодные пальцы второй руки ложатся на скулу, и чёрные глаза мерцают словно бы чуть-чуть оттаяв – уснуть ему она сейчас не даст, но и страдать пока что не позволит. Пусть он устал , наверное уж жить и пусть светить для близких он не в силах – раз ощущает он касанье её рук, пусть дышит, пока что может – дышит. И этой ночью она правда будет поправлять и одеяло, и воздуху по помещению позволит погулять. Это пока что для неё так мало – за ощущение того, что можно "жить", черноволосая сейчас и большее смогла б отдать. Белые лилии спят на темной воде Спят лунные кратеры, космоса черные дыры И ты плывешь сквозь них в темноте К берегам совершенного мира Прячет в ладони лицо Юный месяц - печальный и кроткий Он ведь знает о том, что твой сон - Самый сладкий и самый короткий Комнату наполнили звуки, сливаясь в необыкновенно красивые слова. Но этот голос, чужой голос. Он не спутал бы голос сестры, никогда и ни при каких обстоятельствах, даже в бреду. И стоило бы попытаться приподняться, получше разглядеть ту, что сейчас сидит на его кровати, рядом с ней. Но холодная ладонь на его лбу, дарящая такое облегчение, которого он не испытывал ранее, не позволяет ему этого. Да и песня, прекрасная песня, проникающая до самой души, заставляя ту трепетать, как банный лист на ветру, дарит некое странное спокойствие. На самом деле все просто. Это сон. Да-да, он все-таки увидел сон. И это видение, сидящее рядом, только ангел посланный ему свыше. А проснется ли он теперь утром? Смогут ли лучи солнца вновь согреть его лицо, сможет ли он почувствовать росу босыми ногами, увидеть мать, обнять обеспокоенную сестру? Внутри Кая шевелится надежда, что нет, что больше не проснется. Допевает куплет и наверняка знает – ему уж должно полегчать. Уже несколько минут холодная ладонь покоится на лбу – а в прошлый раз хватило ведь нескольких мгновений. Она молчит. Смотрит на юношу, лежавшего совсем недавно в своём бреду и голову склоняет набок. Ну что теперь. Он закричит? Она даже не знает, как теперь относится к нему. Он к ней – если увидит, как к призраку. А ей к нему – как к человеку, что дарит ей зыбкую мечту? – Я не Белла. Не Белль. Меня нарекали Нолой. Я мертва.. Вроде как уже триста лет. – хрипло произносит девушка и колеблется. Стоить отнимать ото лба его руку? Касания до сих пор отдаются словно живые, в теле. Расползается по венам кровью, как чернила, про литые на рельефную карту – чётко, быстро, совершенно точно зная свой путь. Нола сжимает зубы, вдруг вздрагивает и резко убирает ладонь от скулы. Накрывает ею пятно на груди, сжав ткань белой сорочки в складки. Сейчас резко расхотелось его пугать. И чёрт с ним, что она уже сообщила ему о своей смерти трёхсотлетней давности. Нола решает не убирать руку и слегка вскидывает подбородок. Ждёт, пока он решит убрать сам. Вот сделает – отойдёт и не обернется. Забудет, как обо сне, так же, как и он забудет о ней – и вольётся в привычную колею. Он ей враг – а не друг. И она ему – кошмар, а не спасение. Приоритеты расставлены давно и не должны меняться. Ни за что. Ни за что. Ни за что. Жар отступает, болезнь опять старается спрятаться глубоко внутрь, чтобы не позволить до себя добраться. Дышать легче, он уже может даже более-менее рассмотреть лицо Ангела, бледное, даже бледнее, чем у него самого. Как и положено светлому созданию, девушка необычайно красива. А может это все магия луны-проказницы. - Нола… - он пробует новое имя на вкус, немного растягивая его, пытаясь прочувствовать каждую букву, пусть их и не так много. Мертва? Это что, получается, что и он уже тоже? Кай молчит и смотрит в упор на незнакомку, свою руку с ее не убирает, боясь что боль и жар опять вернутся, почувствовав, что опасность для них отступила. Шепчет её имя. Словно святое заклинание, Которое могло бы избавить его от мучений, приносимых болезнью. Но в том и забава – не приносит. Больше того, что есть сейчас – не приносит,'потому что сама девушка не желает дать ему долгожданное облегчение. Позволь болезни отступить сейчас назад и боли спрятаться в самую глубь его лёгких, как он заснёт, а черноволосая категорически не хочет, чтобы он спал. Девушка вздрагивает, резко убирает другую руку, Хартфаер просто не успевает ее поймать, чтобы вернуть обратно. Он ощущает легкую зависимость от этих прикосновений. Замечает наконец-то то, что не увидел сразу. Не комментирует, продолжает молчать и пытается разобраться сон это все же, али явь такая странная. А может и правда, мертв? Уже мертв, и спасать его поздно? Легкая дрожь прошла по всему телу, заставила дышать прерывисто, нервно. Внезапно дико захотелось жить. – Чем ты болен? – от мечты сложно отказываться. Кай вздрагивает, как от разряда током. Молчание нарушено и теперь можно говорить, не исчезнет это прекрасное видение, не растворится в воздухе. - Я не знаю, - смеется, немного нервно, сипло. – Никто не знает. Поэтому и помочь не могут, - еще громче смех. Над собой смеется, над судьбой своей, над болезнью, над всем миром, который не способен остановить его мучения, да тех же кошек усыпляют, лишая их боли! Он смеётся почти нервно, отвечая на вопрос. Но на его вопросы отвечать не спешит. Он говорит, что давно не видел снов и до этого момента сей факт вполне устраивал его душу. Но сейчас он даже рад, что ему что-то снится. Точнее, он считает, что Нола ему снится, а девушка всё так же молча смотрит на него, не зная - то ли позволить ему окунуться в спасительную негу забвения и кивнуть, то ли высказать ему правду. В конце концов взгляд чёрных глаз опускается вниз, на край одеяла, прикрывающий его слабо вздымающуюся грудь. Ему тяжело дышать. - Ты мой сон, да? Знаешь, я давно не видел сны. Так странно, до этого момента мне это нравилось. Не самое приятно чувство видеть в мечтах то, что никогда не получишь, - Кай кашляет, на этот раз без крови, уже прогресс. - Ты меня забрать пришла, да? – с какой-то обреченностью совсем тихо говорит Хартфаер, продолжая гипнотизировать девушку взглядом. Странный момент. Серебристый лунный свет по-прежнему наполняет комнату, прохладный ветер, приглашенный сюда открытым окном, принес с собой свежесть и запах травы. И девушка. Ну чем не отличный момент, чтобы отойти в мир иной? Ведь даже не страшно. Точнее, страшно, но не за себя. За них. Тех, кого бросить придется. Она слегка поджимает губы, потом и вовсе закусывает нижнюю. Щурится, ожесточенно сжимает сорочку, собирая ещё больше складок на алом пятне. – Нет. Я не сон. На утро ты проснёшься. Всё с той же болью. Я уже говорила тебе утром. Но ты не слышал меня. Я – твой личный домовой кошмар. Я прикована к этому жилью и к любому гостю, который первым посетит эту комнату. Я всего лишь подобие жизни. Бестелесная субстанция, скитающаяся в этих стенах уже чёртову прорву лет. Но ты – ты живой, и пусть с трудом –но ты дышишь и ты будешь дышать дальше. Потому что я не разрешаю тебе умереть. – Нола снова отрывает взгляд от одеяла и смотрит на юношу. Ладонь ото лба она пока что не убирает, хотя и надо бы. Зато перестаёт стесняться своей кровавой метки и убирает руку от рубашки. Да пусть уже увидит. Пусть поймёт, что она - не плод его горячего бреда. Что она – реальность, которую обычно предпочитают принять за иллюзию. Она бы может так и сидела вот так на кровати, но вдруг слышится скрип двери и в комнату входит та самая девушка. Нола нервно вскакивает с кровати, отдергивает руку ото лба юноши и отходит в угол комнаты. Прячется в тени, не желая сейчас мешать. В конце концов – она всего лишь отголосок, а не живое существо. Её холод не согреет, а вот тепло сестры быть может, облегчит участь больного. Хотя – разве это на самом деле так? Не только что ли юноша говорил, что она наверняка его сон? Тес ли уж принял её за смерть – быть может, ему на самом деле было с ней не так и плохо. В голове живо рисуются образы, где девушка возвращается к кровати, садится на её край и берёт этого ненормального за руку. Вместо него отсчитывает секунды, проведённые ими – пальцы сплетены. Ему легче от того, что он не ощущает такой ужасной боли, а ей – от того, что она напротив чувствует. Чувствует живое человеческое касание. Но Нола не движется с места, не желая признавать – время могло измениться. Она по-прежнему считает парня и его родных врагами, хотя никто доселе... Не восхищался ей и не говорил, что она может быть лишь прекрасным сном. Попросту говоря, Нола не знает, как себя вести. Эти люди вдруг вторглись в её жизнь, нарушая ставший почти привычным порядок, воцарившуюся здесь до них гармонию, где была Нола, птицы, мелкое зверье и никого больше. Нола и так почти забыла – как это, загонять в угол, заставлять сердце сжиматься от страха и страстно желать съехать из этого чёртового дома. Она не знает - и предпочитает отмалчиваться. Она всего лишь наблюдает за этими двумя – за молодой девушкой, подзабывшей об очаге семьи и парнем, имени которого она так и не знает – не запоминала ведь. Зато успела на говорить ему гадостей. Не зря приведений считают негостеприимными хозяевами. В бреду он много чего видел. Пожалуй, это даже можно назвать самым прекрасным, что он когда-либо видел в своей жизни. Ему чудились цветы небывалые, причудливой формы и красоты, какой-то особенной, нереальной. Он видел животных, что бродят в лесах зеленых, где родники, в которых вода чистая-чистая, где звери странные, добрые и доверчивые. Он даже видел целые города, народы, живые мифы и легенды. Часто пугал родных, бормоча что-то несуразное, непонятное. Но они уже давно привыкли жить с этим ужасом на душе и каждую секунду, со страхом, ждали, что потеряют его. Каждый день, словно ад, ад ожидания и неизвестности. Когда пытаешься удержать на свете этом самого близкого и родного, но он медленно уходит в мир другой, нехотя, но уходит, растворяется в своем бреду и тонет в несуществующем океане пламени, часть за частью пожирающего его душу. Да и тело тоже. Пожалуй, во всем этом самое тяжелое было именно то, что любимые не хотят отпускать и держат, как умеют. Ему бы и умереть, да нельзя, но и жить уже в тягость. Это создание, явившееся сюда посреди ночи, пытающееся убедить его в своей вредности и опасности, единственное, кто смог бы понять. И почему он сейчас об этом думает? Испугаться бы этого очередного бреда, да не выходит. У него вообще все перестало получаться так, как нужно. - Знаешь, даже к боли можно привыкнуть, когда она повторяется раз за разом. Это как маленькая смерть. Ты утром просыпаешься и знаешь, что сегодня опять умрешь, - Кай ухмыляется, опять тихо смеется. Кажется, он начал сходить сума от всего этого. Ну и пусть. Говорят, что такие люди самые счастливые. Он хочет быть счастлив перед тем, как умрет. Видение пугает скрип двери, девушка резко убирает спасительную руку помощь и сбегает, но вместо нее в комнате появляется Арабелла. Еще один Ангел, который дарит покой. Девушка проскальзывает в комнату, недоверчиво косится на распахнутое окно и качает головой. Молча подходит к кровати, садится на самый краюшек, тянет руку к Каю и не спеша начинает перебирать пальцами темные пряди его волос. - Температура не такая высокая…- делает она выводы, наклоняется и целует парня в лоб, чтобы убедиться в своей правоте. - Я в норме, Бель, правда, - он сам не верит своим словам, потому что рядом с ним совсем недавно сидела другая. Кай слабо усмехнулся, приподнялся и присел, опираясь на подушку. - Ты бы поспала, - он протягивает к сестре руку, приобнимает, прижимает к себе, чтобы почувствовать ее такое родное тепло. - Ты ведь не уснешь, если не спою, - девушка улыбается, прижимается ближе, поправляя длинные волнистые волосы, такие же иссиня-черные, как и у брата. Они были очень похожи. Вот только красота юной Арабеллы была нежной, чувственной и хрупкой. А Кай был более строгим, даже суровым, в нем чувствовалась уверенность, которую даже болезнь не смогла изничтожить. - Сегодня приходил доктор Ривз. Говорил о чем-то с мамой. Кай, мне страшно, - признается Бель, всхлипывая. - Наверняка наговорил всяких глупостей, не слушай их, врачи всегда врут. У них работа такая, - Кай опять смеется, пожалуй, неуместно в этот раз, но иначе не выходит. Девушка, вошедшая в комнату до боли похожа на этого несуразного больного, который всё свято верил в то, что его бред не является вещим и на самом деле – всего лишь нелепый сон. Девушка садится рядом и говорит о том, что юноша не уснёт без её колыбельной. "Солнце, ты устало светить". – криво улыбается Нола и просто продолжает наблюдать. Вот он – весь ужас быть смертельно больным. Когда ты смирился и ждёшь летального исхода, мало что на самом деле беспокоит тебя. Ты либо беспокоишься о том, что можешь не успеть сделать всего, что хотел и стараешься использовать это время, либо напротив – опускаешь руки и отдаёшь свою жизнь в дар тем, кого скоро непременно покинешь. Нола помнит, как здесь однажды жила девушка. Ещё в те времена, когда поместье не было ветхим и не все комнаты его были запечатаны. Она тоже была больна, но в это Нола тогда не вникала. А сейчас вспоминала, как она с отчаянной злостью обречённого ребёнка грубила порою родным, вытворяла то, чего категорически нельзя ей было делать и... И была счастлив вплоть до момента смерти. Она галопом пронеслась над полями и посетила дворец королевы, она обвенчалась с слугой, которого любила и отвергла предложение знатного вельможи, она смеялась в лицо гневному бессилию родственников, слишком сильно любивших её, чтобы бросить умирать в одиночестве. Она уснула, когда морфин уже не позволил ей проснуться в свой последний раз. Она видела во сне, как продолжила жить – Нола была в этом уверенна больше, чем остальные, потому что уловила у той девушки перед последним вздохом дрожащую, счастливую улыбку и сорвала с губ сказанную шёпотом фразу о том, что она – живёт. По телу Кая пробегает мелкая дрожь, дыхание перехватывает в самом прямом смысле. Начинает задыхаться. Сестра очень быстро это понимает, укладывает парня обратно на подушку и прижимает руки к его груди. Обычно это помогало восстановить ему дыхание. Но в этот раз что-то пошло не так. Он начинает кашлять, кашлять кровью. А потом этой самой кровью захлебываться. Арабелла кричит, громко так и звонко, зовет на помощь. На крики прибегает обеспокоенная мать, но помочь ничем не может, потому что на пороге комнаты теряет сознание. Время тянется слишком медленно, словно патока. Кая трясет, комната вертится, как бешенная, в груди жуткая колющая боль. И его будто на части рвут, на мелкие такие частики, разрывают и тут же сжигают в адском пламени. Каин начал задыхаться, кашлять кровью и заставил пронзительно кричать темноволосую девушку. Нола замирала истуканом у изголовья кровати, Нола металась у края кровати и Нола временами тянула руки к его лбу, желая облегчить боль, пока семья из слабых женщин ждала доктора. К слову, она и помогла Каину дожить до прихода врача – ледяные руки лежали на груди, заставляя привычно ощущать холод и дышать, дышать, дышать – не останавливаться. А потом приезжает доктор Ривз. На рассвете кровать Кая пуста. И все, что о нем напоминает, это испачканное кровью постельное белье.