Мой необычный домовой

День, как всегда, начался в шесть утра. Ему все это так давно надоело. Весь этот больничный запах, постоянно витающий в его комнате. Пора бы давно привыкнуть, да все никак не выходит. А еще и эти постоянные разговоры за его спиной, странные жалостливые взгляды. Тихий шепот, доводящий до безумия. Так и хочется хоть раз обернуться и закричать «Я все слышу! Слышу! Я и сам все давно знаю и понимаю! Мне не нужна ваша жалость!». Когда с утренними процедурами покончено, он одевается, идет в конюшню, как всегда к Буцефалу, надменному жеребцу, что только его к себе подпускает. Он тоже знает все, потому что Кай всегда ему рассказывает. Конь все понимает. Но не дарит парню эти сочувственные взгляды, а только недовольно мотает головой, считая, что все врачи ошибаются. Ведь ему, жеребцу, виднее. Он все чувствует. Он верит. Недавно врач заявил, что Хартфаеру стоит больше дышать свежим воздухом, это вернет ему былой румянец, прогонит эту смертельную бледности, на фоне которой его темные волосы кажутся иссине-черными, а в серых глазах, будто сам лунный свет купается. Он давно утратил былую форму. Нет больше тех рельефных мышц, нет той искорки в глазах, нет той энергетики, которую он излучал прежде. И уверенности тоже нет, которая раньше чувствовалась во всем, даже в мимолетных движениях, случайных движениях рук. Кай раньше любил переезжать на новые места, но сейчас это казалось каторгой. И вроде бы дом вполне приличный. Но воздух совсем не свежий, в нем горечь материнских слез, отчаянье и безысходность в отцовских глазах, невысказанная печаль и безумная боль в объятиях сестры, забота прислуги и обжигающие спину взгляды. И шепот. Ветер доносит шепот, который лучше бы не слышать. «Смерть» - шепчет чей-то голос. «Как жаль бедного мальчика» - вторит ему другой. «А ведь ему порочили такое будущее!» - с жалостью произносил третий. И завыть бы, да нельзя. Он сильный. Для друзей, для семьи. Настоящее безумие. Кай улыбается лакею, который достает из кареты многочисленные чемоданы, кивает матери, что взволновано хлопочет вокруг. Случайно его взгляд спотыкается об окно на третьем этаже. Что это было? Показалось. Парень отправляется на экскурсию по дому. Где-то в коридоре его накрывает приступ боли, но внезапное появление сестры из-за угла, заставляет сдержанно улыбаться и пытаться не закричать, он, крепко стиснув зубы, приобнимает девушку, что-то шепчет на ухо и идет дальше. Уже за углом опускается на колени и тяжело дышит. Больно. Очень. Слышны чьи-то шаги, приходится встать, отряхнуть черные брюки. И, как ни в чем не бывало, идти «гулять» дальше. Вот она. Комната на третьем этаже. Почему бы тут не обосноваться? Дверь со скрипом открывается, позволяя новому обитателю дома осмотреться, как следует. Кровать? Садится. Мягко. Подойдет. Снова боль. Кай закрывает глаза, перед которыми уже поплыли разноцветные круги, сплетаясь в диком танце. Из коридора доносится голос матери, он поднимается, подходит к окну. Все с закрытыми глазами, иначе упадет. Потеряет равновесие, и мать опять будет сидеть рядом, пытаться помочь и плакать. А он не выносит их слез. Девушка отступилась тогда от гостя и более ему не мешала. С удивлением наблюдала за его перемещениями по комнате и вместе с ним слушает голос женщины из коридора. Присматривается внимательнее к юноше и замечает – и мертвенную бледность, и тени под серыми глазами, и ту самую печать смерти на лице, которую не спутаешь ни с чем другим – болезнь уже протянула к нему свои руки и протянула давно. Заключила в крепкие объятия и не желает расставаться. Как сухая земля жадно впитывает в себя каждую каплю случайной влаги, так и болезнь жадно вгрызалась в тело юноши, забирая у него все силы. - Каин, солнышко, ну как тебе дом? – мать заходит в комнату, а позади, будто птичка, притаившаяся рядом и, боящаяся что ее спугнут, сестра. - Тут замечательно, мам, - не оборачиваясь, тихо говорит Кай. - Ты подожди, я потом покажу тебе свою комнату! – щебечет сестра, сияя от радости. Бледность на ее лица, это тоже вина Кая, слишком много ночей она провела у его постели, меняя мокрые повязки на лбу, что должны были понизить температуру. В большинстве случаев они не помогали. Но Арабелла так старательно это делала, что Каин не хотел это говорить. Пускай. Она думает, что помогает ему снизить боль. Пускай. - Но ведь ты мне обязательно ее покажешь? – парень наконец-то оборачивается, слабо улыбается. - А ты почему еще не переоделся? – обеспокоено ворчит мать, подходит к нему и принимается стягивать с Хартфаера пиджак. Тот не возражает. Арабелла весело смеется и внезапно исчезает из дверного проема. Птичка упорхнула к себе в клетку. - Мам, я сам, - все же недовольно протягивает парень, но не сопротивляется. Он устал. Очень. - Ну хорошо. Переодевайся и спускайся к ужину. Там уже почти все готово! Нас ждали! – лучезарно улыбается мать, но Кай видит в этой улыбке не радость, а бесконечное и невыносимое страдание. Она улыбается для него. Он любит ее улыбку. Только не тогда, когда она такая. Мать уходит, тихо закрывая за собой дверь. Хартфаер косится в сторону чемоданов, которые принесли сюда, пока он исследовал дом. Вздыхает. Нола молчала, наблюдая за ними и думала, что лучше бы сюда тогда никто не въезжал. Отвыкшая от общества людей, она скорее привыкла сторониться их и за содеянное однажды – сводить с ума и быть жестокой, самостоятельно становясь той самой болезнью и проклятым домовым. Становясь для каждого необузданным страхом по очереди и выживая из дома всё живое – всё то, что могло навредить. Не считая, правда, животных.. И те временами переводились или предпочитала всё равно жить как можно дальше от комнаты, в которой свершалось жестокое убийство. А здесь. У кого смысл жизни отбирать здесь, если молодой мужчина и сам скоро с нею расстанется? Забежавшие в комнату женщины – одна совсем молодая и всё улыбается, вторая - значительно старше. Мать, в чих глазах притаилась печаль – слишком видимая и так тщательно скрываемая. Однако, такую сколько не старайся скрыть – ни за что не удастся. Бесполезно и мучительно. Если ежедневно проводить наждачной бумагой по ране, она может быть вечно незаживающей мерзкой ссадиной. Со временем научишься не морщится, проводя привычный для себя ритуал, однако боль от этого никуда не денется. Разве что притупится слегка болевой порог и ты будешь уметь выносить чуть больше, чем мог раньше. И девчонка – не лучше матери. Плечи хрупкие, белые – выступают ключицы и кожа так же бледна – едва ли не так же бледна, чем у юноши. Слишком много волнений для девицы, которая должна думать о стихах и любви. О замужестве и очаге, но не о больном брате, рядом с постелью которого наверняка девчонка проводила и будет проводить не одну ночь. - Свежий воздух говорите…- он стаскивает белоснежную рубашку, отправляет ее на пол, поправляет бинты на правой руке, что уже успели немного пропитаться кровь. В прошлый раз врач неумело провел переливание крови. Результатом тому стало обильное кровотечение. Или просто все лечение приводит только к тому, что финал его истории становится все ближе? Все возможно. Кай глубоко вдыхает, пытаясь насладиться этим самым свежим воздухом. Не выходит. Никак. Садится на край кровати, прячет лицо в ладонях и тихо скулит. Давно пора бы привыкнуть к боли, но все как-то не выходит. Время еще есть. Черноволосая стоит буквально за его спиной – наблюдает, молчит и думает. С одной стороны – людей здесь не было так давно, что вредить им вроде не хочется. Иначе снова – отвратительное одиночество. Съедает уже и без того замёрзшую и истлевшую душу, как та моль, что десятками лет жрала ткань некогда шикарных штор. Именно таким медленным и уничтожающий было одиночество приведения. Забавно – за те несколько столетий, что она провела в этом доме, привязанная к жилью, она должна была сойти с ума. Забыть своё имя и стать обычным вредителем, что-то вроде полтергейста – но нет, она в своём уме. Помнит каждую деталь своей смерти, помнит, как хорошо было быть живой и жаждет хотя бы однажды снова испытать это чувство. Да только одному чёрту известно, как вернуть ей прежний облик. И ей самой тоже известно. Но эту тайну – кому расскажешь? Кому сможешь доверить? Когда каждый здесь появляющийся – самовлюблённый трус или тот, кто кажется таковым девушке, потерявшей веру в людей после того, как "насмотрелась". Хотя... Сейчас и те чувства тоже стерлись из мяты. Напоминают отголоски – что тиснёная позолота на корешках старых книг, давно стёршееся название, о котором напоминают только куски этой самой позолоты. Девушки уходят, а парень садится на кровать, прячет лицо в ладони и скулит, что время есть или должно быть. По телу судорогой проходится волна боли и небьющееся сердце в этом несуществующем девичьем теле напротив сжимает своя судорога – то ли отвращение, то ли жалость. Только непонятно к кому – к ушедши или к тому, что обрёк на муки себя и близких. - Время еще есть… - совсем тихо шепчет он, содрогаясь от новой волны боли, пронзающей каждую клеточку его тела, порой доводящую до безумия. Иногда ему казалось, что он заживо сгорит. Но сейчас не время опускать руки. Ему еще предстоит пообедать с семьей. А для них он должен быть в порядке. Точнее, делать вид, что все нормально. – Пристрелили бы, как собаку, и не мучайся бы. – выдыхает сквозь зубы девушка. – Отнимаешь своё и чужое время. Слышишь? Да ни черта ты не слышишь. – тонкие пальцы сжимаются в кулаки если бы она только была жива – на ладони изнутри ноготки оставили бы глубокие болезненные лунки. И правда – зачем самому мучится и так медленно умирать, когда можно гораздо быстрее со всем тем покончи покончить? Когда возможность умереть вообще есть! Умереть, а не застрять в междумирье! В этом она извечно им всем завидовала. Тем людям, которые смели сюда въезжать и нарушать вечный покой пока ещё не сошедшего с ума призрака. Они могли умереть и попасть – в свой рай, ад, или что там ожидает нормальные души после физической смерти? Они могут, а она – нет. Подходит, кладет на лоб ему холодную руку и молчаливо думает – сыграть в плохого полтергейста или в доброго духа? Криво улыбается и думает, что можно и чередовать — она ведь необычный домовой. Наклоняется, тянется в сторону юноши, словно ветви плакучей ивы, склоняющиеся к воде – такая де гибкая и незначительная. Целует в лоб и дарит — облегчение и дрожь от ощущения холодных уст на коже. Она будет следовать за ним по пятам, а он даже не услышит. Ну ничего. Давайте только дождемся ночи – и она даст сполна ему узнать себя. А до заката время ей не принадлежит. Холодные нежные губы завершают невесомое касание и девушка отстраняется от юноши. — Спеши на свой ужин, мой милый. Я дарю тебе светлый день.