Маренго

      Я не отрываю взгляд от газеты. Не потому, что не верю, что это произошло, а потому что пытаюсь уловить хоть какие-то чувства внутри. Ничего. Абсолютно. Растерянно осматриваю всех. Группа смотрит на меня шокированным взглядом, ожидая моей реакции. Им только это и нужно. Зрелище. Видимость, что мне не всё равно, что я до сих пор люблю его. Но это не так. Мне давно глубоко плевать. - Езжай домой, - Костя кладёт свою руку мне на плечо. В его глазах смешались страх, боль, потеря, скорбь. А еще искра победы. Он думает, что победил. Глупый ты, Костя, глупый.       Но я лишь киваю. Мне нужно побыть одному. Но не чтобы создать ауру банальной киношной сцены со слезами и криками. Мне просто нужно разобраться со своей душой, которая, похоже, окончательно сгнила.       Выхожу на улицу, попутно натягивая на себя куртку. В лицо бьёт холодный октябрьский ветер, и всё как обычно: лениво плывущие иномарки, бледное небо, многоэтажки, которые вот-вот переломятся от суровых порывов. Ничего нового, странного. Никаких улик твоей смерти. Никакой призрачной вишни. И меня это вполне устраивает.       Вчера в Москве был дождь. Серая вода, подобно гною, вытекала из больного неба, проливаясь на мегаполис. Ты выходил из студии, пытаясь отставить мысли о зарисовках каких-то песен на второй план. Доходил до лестницы к мосту, уворачиваясь шагами от угрюмых сгорбленных прохожих, выскакивающих из молочного тумана. А потом остановился.       Солнечные лучи таранили тучи, обагряя их в вишнёвый цвет, как запах твоих противных сигарет. Дымка, исходящая будто из-под асфальта, преобразовывалась в прозрачную фиолетовую тень волшебства. Ты, зажав портфель в руках, смотрел свысока на плывущие машины вдоль уставших улиц. Ловил на стеклянных зданиях остатки серебренного дождя. И понимал, что счастлив.       От моста до земли было сто девятнадцать метров, если вдаваться в подробности. Ты подумал, что прожил довольно хорошую жизнь, и оставшихся секунд, летящих в смертельное расстояние, хватит, чтобы всё обдумать и попрощаться. Наверняка так подумал.       И прыгнул. Треснул чёрными брызгами по асфальту.       Машины визжали так, что трескались стёкла. Столпотворение авто дымило колёсами, пытаясь не задавить, как им казалось, живого человека. Двери машин, забрызганные чужой кровью, отворились. Звенел женский вперемешку с детским плач. Сдавленное дыхание прохожих.       Кто-то молился. Кто-то сочувствовал. Кто-то узнал участника известной группы.       Слышались нажатия кнопок "ноль" и "три", колотящийся в панике голос.       Небо моментально полоснуло алым, будто ты уже шёл по небесам, зажимая расколотый череп.       Ты наверняка улыбался, летя в серое пространство эпилога. И вспоминал ли меня, когда я в это время, может, лишал какую-нибудь девушку невинности, а ты начинал своё путешествие по дебрям космоса к вершине покоя?

* * *

      Теперь тысячи журналистов с камерами вместо головы будут клеится ко мне, словно бумажные птички за Тихиро, окуная меня в чужую кровь. В твою кровь, марая заодно и так грязное имя. Будто это я повлиял на брата, я разгромил «Агату»; именно я буду вколачивать последний гвоздь в твой гроб. Я не знаю. Меня там не было. Я не общался с тобой четыре года. Я у знал о твоём последнем во всех смыслах событии через тухлую газетёнку. И теперь я должен чувствовать вину?       А если это так, Вадим? Если я довёл тебя до такого достояния и сам выбил позвонок из-за чего ты упал?       Теперь мне не у кого спросить. Мертвецам положено молчать.

* * *

      Если бы я убивал тебя, то убивал со всем по-другому. Был бы микробом, хроносом, вирусом, от которого если бы даже и были противоядия, то твой организм производил побочный эффект. Маленькой круглой болезнью я бы носился по твоим артериям, щекотал поджелудочную, заражал печень, перекрывал клапаны. Проникал до последней вены в сердце. Благодаря моей ярости ты бы не мучился и умер быстро. Моментально покрылся бы струпьями, поседел, задохнулся собственным синим языком. Это было бы ужасно, но мы, собственно, всю жизнь этим и занимались.

* * *

      Горячий алкоголь першит горло. Капли барабанят по подоконнику, срываясь на залитым дождём пол. С улицы несёт отчаянием, горечью и вишней. От твоего запаха тошнит, но я и не думаю закрыть окно, взахлёб глотая дорогой коньяк. Тебя оплакивает весь город; каждое дерево, каждый червь и каждая бездна мостов. Похоже, я единственный человек, не потерявший голову в этом хаосе.       Если ты думал, что я прощу тебя из-за твоей крови на асфальте, то ты ошибаешься.       Для меня твоя смерть не нова, потому что для меня ты давно мёртв.