Маренго

      Тут слишком много людей. Огромная траурная толпа незнакомцев. Я не знаю и половину этих лиц: вычурных, морщинистых и бледных. Все они были связаны с тобой. Родственники, коллеги. Почему они все пришли? Каков смысл в приходе и оплакивании того, кому уже всё равно? Жалость, сожаление? Ты ничего из этого не любил. И я не проявляю ничего из заданных чувств.       Что я здесь делаю?       Многие плачут навзрыд. Кто-то, смотря в гнилое небо, беззвучно проливает воду. Кто-то выжимает из себя жидкую соль, вытирая свиные глазки, чтобы не размазалась тушь. Похороны под слоем бесполезного эмоционального хлама.       Единственное, кого мне действительно жаль, так это маму. Она рыдает, бесконечно всхлипывая, даже не пользуясь платком для слёз. Плачет так искренне. По-настоящему. Она проливает горечь и грусть за всех, стоящих здесь и кому это не под силу. И всё ради тебя. Подонок.       Она беспомощно сжимает мой рукав. Мама знает, что я до сих пор ненавижу тебя, что твоя смерть, бледный труп в гробу и похороны ничего не значат. И ненавидит меня - всем своим старым, больным и несчастным сердцем. Но боится схватиться за влажный воздух, осознав, что опоры нет.       Многие сказали, что теперь остатки тебя живут во мне. А меня аж перекашивает от этих слов. Этого не может быть: мы слишком разные, и абсолютно несопоставимые вещи. Как минус и плюс, инь и ян. И кто есть кто - зависит от времени и ситуации. Дополнять друг друга у нас всегда получалось. Но со смертью Козлова чаша весов перевесилась. Я стал сильней, а ты - лишь жалкой копией, которая без существования основы потухла и теперь валяется в земле. Я всегда был сильней. Всегда.       Я не знаю, как себя вести. Поднимаю взгляд в небо, считаю летящих на восток чёрных птиц. Смотрю вниз, и представляю опарышей, которые выжирают тебе глаза.       В церкви ты улыбался. Подходя к тебе - белому, холодному, мёртвому, в чёрном фраке - я видел ту ненавистную ухмылку. Я не виделся с тобой четыре года, и наконец встретился, увидев тебя на красном атласе и в чёрном дереве. Даже после смерти тебе удаётся доводить меня до бешенства. Прыгая, ты знал, что я буду смотреть на тебя вот так: острым, полным ярости взглядом, блестящим холодной лазурью. И был доволен.       Люди с лопатами заваливают гроб такой же чёрной от скорби землёй, давая каждому секунды ещё мысленно попрощаться.       А я всё размышляю, каково тебе там. Ты встречаешься с другими мертвецами, знакомясь в почтенном реверансе. Становишься душой компании, у тебя появляется лучший друг полковник Жак, который полёг на русской земле при чёрт знает какой по счёту битве. Возлюбленная Мэри и её дочка Нэнси, которая называет тебя папой. Ты живёшь такой же суррогатной жизнью: полной веселья, смеха и пьянок. Только без боли и задних мыслей о наболевшем. Иногда вспоминаешь меня, как ужасную мразь. Принимая в адрес комплименты за железные нервы, улыбаешься. Но они не знают правды. Не знают, что именно ты разбил мне жизнь, вырвал из груди последние понятия о чувствах. Ты убил меня, оставив наверху, и ушёл.       И всё же я здесь, под солнцем. А ты в осаде червей.       Пожилой плач рубит тишину. Никчёмная горсть земли летит вниз.       Хреново, когда хочется убить на второй раз, чтоб наверняка.