Pluto

POV Автор Когда Джонин проснулся, за окном уже давно был пятничный полдень. Зимнее солнце пыталось пробраться сквозь занавески, но оно было слишком слабым для этого. Джонин сел и протер заспанные глаза. Пальцы были такими костлявыми и чужими, что оторвав руки от лица, он пристально вгляделся в них и тот час же недовольно скривился. Он резко почувствовал острое желание выпить целое море, потому что прошлым вечером опять надрался как последний алкоголик в закоулке. Он еле встал, поняв, что тело совершенно деревянное, и абсолютно не слушает его. Комната ехала перед глазами, но и без этого были заметны пустые бутылки от ликера, виски и прочего горючего. Некоторые стояли аккуратной пирамидкой, точно он нарочно их так выставил, некоторые лежали тут и там, выливая содержимое на старый деревянный пол. Джонин прошел мимо них и вышел на лестницу. На первом этаже шуршала бабушка. Он молчаливо проводил ее взглядом и тихонько спустился в ванную. Для начала нужно было кинуть все грязные вещи в корзину с бельем, затем принять душ, но он застыл напротив зеркала в полный рост и уставился на свое абсолютно нагое тело. Два длинных шрама от кистей до локтей на обеих руках почти невидны, хотя буквально в прошлом месяце были еще фиолетовыми. Шрам на шее от сонной артерии до другого конца ключицы, еще шрам под грудью, прямо над линией пресса. Ему не хотелось считать, сколько дней прошло со смерти Хесу, потому что они были наполнены самым, что ни есть адским слиянием вины и тоски. Он взглянул себе в лицо, впервые за долгое время и с горечью отметил, что почти просвечивается, как призрак. Зиявшие дыры вместо глаз, похудевшие плечи и осунувшееся лицо. Зачем столько пить? Наконец он забрался в ванну и сел, крепко обхватив руками свои колени. Эта поза стала такой родной для него, потому что с первых дней, как он вернулся в пансион, все только и делали, что сочувствовали ему. Так, ему казалось, что он защищен от жалости остальных. Вода заливала лицо, обтекала спину и выступивший позвоночник от худобы, ее теплые прикосновения напоминали ему о том, что он все еще жив. Голова начала нестерпимо болеть. Ба услышала шум воды и подошла с той стороны двери. - Джонин-а... ты уже встал? На кухне готов обед. Принимай душ и поскорее выпей таблетку. Мне нужно тебе кое-что сказать. Ее заботливый голос так и стоял в ванной, от чего Джонину снова стало нехорошо (нет противопоставления, поэтому слитно). Наспех помыв голову, он вылез из ванны на холодный кафель. С кончиков пальцев, с локонов волос текла вода, уже порядком холоднее той, что льется из крана, но это ему нравилось. Словно какой-то камень свалился с его плеч; он стал растирать свое тело, пока тут и там не появились красные пятна и он смог согреться. Бабушка снова постучала в дверь, и он открыл ее, столкнувшись с ней взглядами. Ба была одета по-домашнему, траур они вот уже как неделю не носили, хоть Джонин и не мог так просто расстаться с Хесу. Она с доброй улыбкой посмотрела на него, потрепала по голове. - Ты в порядке? Джонин кивнул и слегка приподнял уголок губы, имитируя улыбку. - Да, я в порядке. - Идем со мной,- она мягко(нежно) взяла его за руку и повела на кухню, где уже дымился обед на столе. В пансион люди не торопились возвращаться, и они были чуть ли не единственными обитателями. Ба чуть подтолкнула его к столу, отодвинув стул. Джонин удивленно посмотрел на нее, все-таки он по пояс был голым. А она не замечала этого, будто ее мысли были заняты чем-то жутко важным. Он положил локти на стол и выжидающе поднял на нее глаза. Ба заметно нервничала, теребя край салфетки, торчащей из красной нелепой салфетницы. На столе стояли штук десять маленьких мисочек и тарелок со всевозможными холодными и горячими салатами, и глубокая фарфоровая миска, наполненная доверху супом-пюре нежно-зеленого цвета. Джонин перестал смотреть на нее, взяв ложку. Он посчитал ненужным давить на нее сейчас, ведь явно было видно, что она собирается с духом, прежде чем высказаться. Ба смотрела на него пристально, все еще не набираясь храбрости просить его. Джонин стал потихоньку окунать ложку в суп и периодично есть рис, стараясь не шуметь, и в то же время снять с себя это ощущение напряжения, исходившее от бабушки. - Джонин-а.. я знаю, что тебе не нравится это. Что я молчу и не решаюсь сказать тебе. «В конце концов, ты должна это сделать»- подумал он и вновь посмотрел на нее. Она дрожащими руками взяла его свободную ладонь и крепко сжала. - Я прошу тебя отпустить Хесу. Мальчик мой, сынок мой, это стоит сделать сейчас. Самое время,- тихо начала она,- я не прибирала ее комнату, и ее вещи наверняка покрылись пылью, наверное, стоит убраться там. Я не буду выкидывать ее вещи, просто, мы должны чтить ее и привести в порядок то место. Джонин почувствовал как челюсть, которой он минуту назад жевал, свело. Он мягко высвободил свою ладонь из ее рук и помотал головой в знак протеста. Ба выглядела так трепетно решительной, так воинственно возвращая с силой его ладонь в свои руки. Джонин не сводил взгляда с темно-коричневой столешницы, боясь выдать свой страх, при взгляде в ее чистые глаза. - Джонин-а,- она одной рукой приподняла его лицо за подбородок,- отпусти ее, так нужно. Он взглянул ей в глаза и увидел стальной стержень слов, которые она давно готовилась сказать ему. В них не было жалости или сожаления, только решимость и любовь. Наверное, он выглядел совсем жалко, потому что ба кивнула головой и мотнула в сторону лестницы. Джонин позабыл про обед, хоть и за последние месяцы толком так и не мог есть. Словно во сне он поднялся со стула, движимый глазами бабули, которые вели его к ярко желтой двери с надписью «Комната Хесу, без стука не входить», написанной красным маркером. Он провел кончиками пальцев по надписи и опустил руку на гладкую медную ручку. Ему было страшно. Страх сковывал его решимость и странную тяжесть в голове. Повернув ручку и толкнув дверь, он так и остался стоять на пороге. Комната Хесу была точно такой же планировки, что и его, только находилась в другом крыле пансиона. В прошлом году, по весне, она заставила его перекрашивать стены в мятно-зеленый цвет, ссылаясь на то, что серые стены слишком приелись. Он помнил, как был недоволен каждодневной работе с первых лучей солнца до позднего вечера. Она добилась того, чего хотела и на самой большой и свободной стене, там, где в комнате Джонина висели фото солончака Уюни, нарисовала миниатюрную планету в руках ребенка, окруженного полем желтых тюльпанов. Ее восторженные крики, вздохи разочарования, слезы отчаяния – все это впитали стены. Джонин шагнул внутрь комнаты и закрыл дверь за собой, отрезав пути к отступлению. Спертый запах ударил в нос, и он словно очнулся от оцепенения, подойдя к окну, распахнул его настежь, позволяя зимнему воздуху ласкать убранство комнаты. Он медленно стал рассматривать все вещи, когда–то принадлежавшие Хесу: ее узкую и такую неудобную на вид кровать, с откинутым покрывалом, словно его хозяйка только встала и побежала вниз, длинный светлый комод с зеркалом в углу и парой тюбиков крема на нем. Джонин боролся с двумя желаниями. Одно - выбежать из этого проклятого места, закрыть его на ключ и больше никогда не входить туда. Другое – собрать все эти вещи, всю ее одежду, лечь в постель, и больше не жить в реальном мире, полностью погрузившись в воспоминания и грезы о ней. Остановившись посреди комнаты и вдохнув уже заметно похолодевший воздух вперемешку с пылью, он сфокусировал взгляд на зеркале. Там, за тонкой пленкой пыли на него смотрело существо, лишь отдалённо напоминающее его. Существо мигнуло вместе с ним и так же тревожно взирало на него, сжимая и разжимая свой костлявый кулак. Скорее всего, если бы он не увидел свое отражение в этом зеркале, то никогда бы не смог отпустить ее и открыть свое сердце для новой жизни. На секунду в его голове пронеслись тысячи маленьких кадров, заставив понять, что так продолжать жить нельзя. Что нельзя целыми днями пить, молчаливо изрезать свое тело, пытаясь убить себя, что нельзя заставлять страдать оставшихся любимых людей, нельзя изводить себя без еды и воды, без сна и здравого смысла. Что Хесу бы этого не хотела. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как обжигающие, предательские слезы хлынули из глаз, качнулся в сторону и упал на колени. Грудь рвалась от криков, горло жгло всеми миллионами невысказанных слов, что накопились за всю его жизнь. Слезы все текли и текли, не останавливаясь ни на минуту, а он уже не пытался скрыть их, и лишь убрал руки от лица. От боли в сердце ему казалось, что он умирает. Но тут внезапный порыв ветра сорвал картинку на стене, и с глухим треском она упала у его ног, разлетаясь на куски и открывая содержимое. Он не мог понять, что же произошло, весь дрожащий от холода, мокрый от слез и скривленный. Письмо. Из картины выпал узкий конверт бежевого цвета всего лишь с одним предложением на нем. «Тебе, хотя ты никогда не прочитаешь это письмо». Джонин осел на пол, хватая дрожащими пальцами конвертик и рассматривая ближе. Нет, это был почерк Хесу, мелкий и милый, похожий на вереницу бусинок на нити. Снова перечитав слова, он открыл незапечатанный конверт, вытащив на свет листок бумаги, сплошь усеянный таким же почерком. «Знаешь, мне бы хотелось никогда не отрываться от твоего лица. Особенно сейчас, когда оно искажено болью, которую я же и причинила. Как же мне хочется прижаться к твоей груди, почувствовать томление крови в твоих венах, поцеловать в горячие губы. Как мало времени нам дано на такие масштабные события. Что я могу сказать в свое оправдание? При жизни я никогда не признаюсь тебе, что по-настоящему повлияло на мой ответ. Но ведь ты никогда не найдешь это письмо, пусть оно целиком и полностью посвящено тебе… Я попросила бабушку сжечь его до того, как ты найдешь его, надеюсь, так и будет. Здесь я, наконец, могу не прикидываться, что все в порядке.. здесь и сейчас я могу жалеть себя, реветь и биться об строки вниз головой. Ведь я очень больна, внутри меня живет зараза похуже многих. Врачи дали мне срок не больше месяца, но вот он уже заканчивается, а я хватаюсь за жизнь, как только могу. Точнее, за тебя. Знаешь, Джонин, как трепетно я отношусь к самым простым вещам, как я ценю каждый твой взгляд в мою сторону, как внутри меня расцветает поле тюльпанов от того, что ты любишь меня. Боже, да я готова парить, словно птица над домами, океанами и лесами, окрыленная твоей любовью. Настолько… впрочем, не стоит. Это было бы слишком эгоистично, согласиться с велением сердца и подарить себе тебя… а затем умереть, и обречь тебя на жизнь, полную страданий. Как же тяжело было говорить это жалкое «прости» в твои кристальные глаза. … Эта статуя… до сих пор я не могу поверить, что ты это сделал для меня и признался в любви. Этот роковой вечер. Неужели я поступила неверно, отказав своему счастью? Нет, я не жалею. Ты сможешь забыть обо мне, простить и отпустить с миром. Жить счастливо, как в сказке. Главное, это пережить боль, ты поймешь меня, и в следующей жизни я смогу сделать тебя счастливым точно так же, как и другой человек в этой жизни. … Перед взором мутнеет картинка и у меня поднимается температура.. так бывает…все чаще. … Ты помнишь, как мы впервые встретились? Тебе было всего двенадцать лет. Я помню, как было страшно идти работать в пансион, но кормить семью приходилось мне одной. Совсем юная, всего 17 лет тогда мне было. На мне в тот день был желтый сарафан, сшитый моей матерью из старых занавесок. Я постучалась в огромную дверь, и по коже моей шли мурашки, хоть и стояло лето на дворе. И вот дверь со скрипом отворилась, и я увидела тебя. Мой маленький, хрупкий, смуглый малыш. Ты не сводил с меня своих огромных карих глаз и не произнес ни слова, разинув рот. Мне казалось, что я встретила ангела. Я вся оцепенела, сердце гулко забилось в груди, мы так и не произнесли ни слова. Точнее я. Ты безмолвен с рождения.. … Снова я вижу отголоски прошлого в моей ужасающей боли во всем теле и лихорадке. Ты никогда не должен узнать об этом, потому что должен ненавидеть меня. Лишь так ты сможешь навсегда отпустить меня. Лишь простив. Прости меня, мой любимый. … Д ж о н и н. Надеюсь, никто больше не будет звать тебя по имени так же нежно и трепетно как я. Я люблю тебя больше этой жизни, так же безнадежно, так же отважно…как и ты любишь меня. И снова, прости меня

Навсегда твоя, Хесу».

Джонин перечитал еще на раз все письмо полностью. Слезы высохли, стянув кожу, и он мог лишь снова и снова опускать взгляд на эти строки. Его руки не переставали дрожать, а снежинки стали залетать в комнату через окно и падать на кровать. Начался снегопад.