Доза

Траур. Он цвета ночи и одинаковых черных галстуков на всех учениках. Он незримо, тихо, осторожно нависает над каждым, кто выбирается из своей гостиной, чтобы пройти по коридору, сделать вдох и попрощаться. До следующей осени, когда все будут делать вид, что ничего не произошло. В школу придут новые ученики – совсем юные, счастливые и с румянцем на пухлых щеках. Они будут с нетерпением ждать распределения на факультеты, рассматривать горящими глазами волшебный потолок в Большом зале и уплетать приготовленные домашними эльфами лакомства. Все будет так, как шесть лет назад, когда Гермиона вошла в замок и поняла – вот оно. Это полностью ее место, это ее новый дом, здесь она найдет настоящую себя, без подделок и недомолвок. Здесь не придется думать, что с ней что-то не так, здесь она будет лучшей. Любимицей учителей, верным другом, первоклассной волшебницей. Но для того, чтобы все снова стало так, как было, должно пройти лето, а раны – хоть немного остыть. В Большом зале сейчас только горстка учеников. Многих студентов забрали родители, когда стало известно о случившемся с Пэнси и с Дамблдором. Остальные собирали вещи и желали друзьям счастливых каникул. За длинными столами сидели только те, кому действительно хотелось быть здесь, а не где-то еще. Гермиона нашла Гарри за гриффиндорским столом. Перед ним стояла тарелка с нетронутым завтраком, лежала стопка газет и золотой медальон, за которым они с Дамблдором охотились в ту трагичную ночь. Гарри смотрел на него невидящим взглядом, плечи его были низко опущены и сам он осторожно дышал. Гермиона и Рон переглянулись, а потом опустились на скамейку напротив него. Гермиона попыталась улыбнуться, но это далось ей с таким трудом, что показалось, будто губы тут же покрылись мелкими трещинками. – Это подделка, – произнес Гарри, кивнув на медальон. Рон взял вещицу в руки и осторожно повертел в пальцах. – Как ты узнал? – спросила Гермиона. – Внутри записка. Кто-то украл настоящий крестраж много лет назад. Он вздохнул и обхватил руками чашку с горячим шоколадом. Пальцы его дрожали. Было больно даже смотреть на него. Столько усилий, смерть Дамблдора, и все напрасно. Ей хотелось найти слова, чтобы поддержать его, успокоить, дать знать, что все еще можно исправить. Но, признаться честно, все они были слишком разбиты, чтобы поверить в это. – Я не вернусь в школу, – после долгой паузы сказал он. Гермиона посмотрела на Рона. Его спокойная улыбка дала понять – они думали об одном и том же. – Ты хотел сказать «мы», – произнесла она. Перед ней появилась тарелка с тостами и кубок с тыквенным соком. Аппетита не было, так что она принялась крошить тост на мелкие кусочки, чтобы чем-то занять руки. – Я не могу просить вас о таком. – Ты совершенно ничего не смыслишь в дружбе, Гарри Поттер, – произнесла она и впервые за последнюю неделю почувствовала в собственном голосе нотки веселья. Рон стукнул своим бокалом о ее кубок. Потом сделал глоток и принялся жаловаться на недостаток сахара в лимонаде. Все казалось таким привычным – то, как они препирались, шутили и смотрели друг на друга. Но в то же время, теперь все было иначе. Траур. Он простреливал каждый их вдох черной нитью, и никто теперь не улыбался искренне. Даже если очень хотел. Улыбка вырастала и гасла, как слабый уголек пламени. Гермиона потерла глаза. – Какой у нас план? – спросила она. Гарри поднял на нее глаза. – Вы серьезно хотите сделать это? Покинуть школу, отправиться на поиски крестражей со мной? Рон запихал в рот виноградину и ответил, жуя. – Ну, мне нужно выбирать между этим и перспективой провести каникулы, убирая дерьмо за драконами Чарли в Румынии. Твоя компания определенно приятнее. Гермиона мягко рассмеялась в кубок. Слезы навернулись на глаза, и она тряхнула головой, избавляясь от них. Надо было дышать. Дышать и стараться не рвать на себе волосы от тоски и скорби, от боли, от невыплаканных бесконечных извинений перед самой собой, перед ним за то, что сделала. Надо было не думать. Паковать чемоданы и размышлять о том, что с ними будет дальше. Куда они пойдут? Все не будет просто – все никогда не было просто. Каждый раз они спотыкались на собственных же идеях, падали и сдирали колени. Война дышала им в спину, и Гермионе нужно было каждую минуту заставлять себя думать трезво. Искать решения. Учиться не вспоминать. В ту ночь, когда Хогвартс погрузился в черный и все студенты, учителя, волшебные существа и даже привидения замолчали, отдаваясь скорби, Гермиона написала на листочке: «Прости меня. Прости за то, что не послушалась. За то, что была строптивой и глупой. За то, что не дала нам шанса, за то, что не отговорила тебя, за то, что в последнюю нашу встречу посмотрела на тебя с ненавистью. Прости за то, что убила тебя». В первую ночь она не спала. Во вторую – проснулась с раздирающим горло криком. В третью – сгребала футболку Джинни в кулак и, всхлипывая, шептала: «Пожалуйста, будь живым, будь живым». На четвертый день до Хогвартса дошли слухи, что Малфой жив. Тут и там студенты шептались о новых действиях Пожирателей, а Гермиона вслушивалась, выдергивая слова, буквы, намеки из разных контекстов. Она заставляла себя дышать, потому что эта функция перестала работать автоматически, когда она увидела лужу крови под бездыханным Малфоем и черноту, смыкающуюся вокруг него. Она так и не смогла найти то заклинание в других школьных книгах, хотя проводила в библиотеке все свое время. Снейп исчез. Учебник Принца-Полукровки исчез вместе с ним.

***

После обеда, выходя из гостиной, она наткнулась на Виктора. Он выглядел так, словно ждал ее тут, у портрета Полной Дамы, которая так же, как и все, до сих пор не могла оправиться от произошедшего. Гермиона улыбнулась, шагнув в сторону Крама. На нем была его обычная одежда – джинсы и куртка. Никакой спортивной формы. За спиной рюкзак. – Пришел попрощаться? – она спрятала ладони в карманы. Было неловко стоять с ним рядом и говорить после всего, что случилось, но Гермиона не держала зла на Виктора. Все, что он делал, было только ради ее блага. – Мне здесь незачем оставаться. Он не ответил ей улыбкой. И Гермиона заметила, что его акцент снова стал ярче, грубее. – Куда отправишься? Виктор пожал плечами. – Пока не решил. Они замолчали. Теперь между ними висели камнем недосказанность и тяжелое чувство вины. У него – за то, что запер, за то, что пошел против ее воли. У нее – за то, что так и не смогла найти в себе ответные чувства. – Я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что. Гермиона попыталась пошутить: – Не заставляй меня садиться на метлу. – Нет. Моя просьба гораздо проще. Я хочу, чтобы ты пообещала, что если все станет очень плохо или очень хорошо, то ты найдешь меня, где бы ты ни была. Будет достаточно пары строк, и я приеду. С любого конца света. Его глаза сияли, когда он говорил это. Гермиона мягко улыбнулась ему. – Я обещаю. И только после этого Виктор улыбнулся в ответ. Он взял ее ладонь в свою, склонил голову, как тогда, два года назад, приглашая ее на школьный бал. Осторожно коснулся пальцев губами. – Я всегда буду ждать нашей встречи, Гермиона Грейнджер, – произнес он и, поправив рюкзак, развернулся, чтобы уйти. Он сделал пару шагов, и вдруг остановился нерешительно. Повернул голову вполоборота, тяжело вздохнул. Он словно не хотел произносить этих слов, но был вынужден. – Я поклялся, что больше не стану ему помогать, – произнес он. – Это в последний раз. Гермиона нахмурилась. – О чем ты? Виктор на секунду прикрыл глаза. – Каждый имеет право попрощаться, ведь так? – сердце забилось, как ненормальное. Он даже еще ничего не сказал, а Гермиона уже чувствовала, как тело предательски слабеет, колени становятся ватными, а в глазах начинают плясать темные пятна. – Будь на мосту через десять минут, Гермиона. Пожалуйста. Это тихое «пожалуйста» было не его, Виктора, просьбой. Она буквально видела, как это слово произносят чужие губы. Во рту стало сухо, к горлу подступил ком. Весь замок словно сморщился и высох, стены стали давить на нее, а потолок со скоростью света опускаться на ее голову. Она сделала вдох. Огляделась и, зажимая рукою рот, побежала.

***

Ей показалось, что прошло несколько лет. Так странно было видеть его. Он стоял и рассматривал гладь воды, опираясь локтями о бортик. Ветер зарывался в его волосы и бросал их ему на лицо, но он не шевелился, чтобы убрать их. Гермиона остановилась, тяжело дыша. Угомонить бешено стучащее сердце не было ни единого шанса. Ни единого. Живой. Настоящий и живой, из плоти и крови, все такой же высокий, надменный, красивый. Он не мертв. Он перед ней. Нужно было сказать что-то, чтобы обнаружить свое присутствие, и Гермиона выпалила первое, что пришло ей в голову: – Знаешь, если Гарри увидит тебя здесь, то ты будешь мертв. Губы Малфоя согнулись в полуулыбке. – Ты тоже считаешь его избранным? – ответил он, не поворачиваясь. Гермиона приблизилась еще на шаг. – Не избранным. Но особенным. Он все изменит, Малфой, как бы вы ни пытались... Это «вы» словно скребнуло по нему осколком стекла. На долю секунды он сморщился, но вскоре его лицо снова стало непроницаемым. И тогда он выпрямился, поворачиваясь к ней. Она ждала, что ее натянутые словно струна нервы лопнут, и она упадет без чувств. Но стояла и смотрела, а он смотрел в ответ. Скользил взглядом по ее лицу, как будто выискивал что-то. Что он искал? Прежнюю Грейнджер? Ту, что никогда не влюблялась в него Грейнджер? А ведь он сделал это. Она никогда и помыслить не могла, чтобы захотеть такого, как он. Полюбить такого, как он. Это Малфой, это все Малфой. Он толкнул ее в эти чувства, не позволив даже сделать последний спасительный вдох. И вот теперь, год спустя, они тонули оба. – Начинается война, Грейнджер, и я хочу... Он замолчал, подбирая слова. – Что? – Хочу попросить тебя быть осторожной. Она разозлилась на него. Она хотела сбросить его с моста за то, что он поступил так с ней, за то, что сдался, не стал искать выход, не пошел за ней, когда мог пойти! Все наладилось бы. Все изменилось, и сейчас они стояли бы плечом к плечу, а не... Видимо, он догадался, о чем она думала. Шагнул вперед и, облизав губы, тихо прошептал ее имя. Гермиона зажмурилась. Она не могла этого слышать, не хотела. Он никогда не звал ее по имени, но сейчас, вдруг, так тихо, подцепив пальцами прядь ее волос. Сказал снова. – Гермиона. И она едва не заскулила от этого голоса – холодного, как сама зима. Но такого родного, такого привычного. Ей хотелось о многом его спросить. Что теперь будет с ним? Что Волан-Де-Морт сделал, когда понял, что Малфой провалил все задания? Его наказали? Или наказание впереди, поэтому так низко опущены его плечи, а под глазами залегли тени? Она отпрянула. Да, пришлось собрать в кулак все свои силы, сцепить зубы и отойти от него. Хотя хотелось наоборот. Подойти впритык, накричать, схватить за краешек пальто, вцепиться в его губы своими. Заставить почувствовать. Отдаться, впустить эти чувства, умолять не оставлять ее. – Ты прав, Малфой, начинается война. И я тоже хочу кое о чем тебя попросить. Ее голос дрожал. – Я тебя слушаю. – Если когда-то мы снова будем стоять вот так напротив друг друга... Держи свою палочку крепче. Потому что я дам тебе лишь секунду форы... За все, что ты сделал. Его губы дрогнули в подобие улыбки. – Ты убьешь меня? Гермиона коротко кивнула. – Да. Убью. И вот она – слабость. Слезы потекли по ее щекам, и она не пыталась их смахнуть. Лучше бы он не приходил. Лучше бы оставил все так, как есть, не мучил ее, не стоял напротив. Потому что она лгала, господи, она лгала, она никогда не смогла бы. Не после того, что сделала. Малфой отошел и потер лицо. Она видела, как внутри него борется желание схватить ее и не отпускать и желание попрощаться. Оставить, дать ей жить. – Больше никто, Грейнджер, – прошептал он так тихо, что она с трудом услышала. – Больше никто и никогда. Она поняла, о чем он. И внутри нее билось живой птицей осознание – для нее тоже. Никто и никогда. Это было единственный раз, и она сохранит это внутри себя, в своем сердце. Она будет вспоминать это с ненавистью, отвращением, но не вычеркнет, никогда не забудет. Гермиона кивнула. Лицо горело, пришлось промокнуть щеки рукавом. Они попрощались взглядами. Ни слова больше. До тех пор, пока он, вскинув подбородок, не поправил воротник рубашки. Начинался дождь, капли блестели в его волосах, а Гермиона радовалась тому, что ее колени слишком слабы, чтобы сделать шаг в его сторону. Когда он развернулся, чтобы уйти. Да. Она ненавидела его всей душой. Он изодрал в клочья ее сердце. Он изменил ее, он сделал ее другой – такой, какой она никогда не была и не хотела быть. Она ненавидела его, но себя ненавидела еще сильнее – за то, что прощала и готова была прощать снова и снова, только бы он дал им шанс. Дал шанс сам себе. «Ты не такой, Драко», – хотела сказать она, но он бы не услышал. Не поверил. Он считал себя таким – выпачканным в крови по локоть. – Один вопрос, – сказала она, и Малфой остановился. Он повернулся, вскинув брови. Лицо его ничего не выражало. – Твоя амортенция. Ты сказал, что солгал про вишню, так чем она пахнет? Губы слизеринца – теперь уже бывшего – тронула мягкая улыбка. Он поднял взгляд к небу, помотал головой. Она словно наяву услышала его мысли: «Снова ты со своими романтическими глупостями, Грейнджер». – Розами, – сказал он, и в следующую секунду Гермиона смотрела в его глаза, пытаясь понять... Боже. Она коснулась ладонью своего плеча. Сжала в пальцах волнистую прядь и, повернув голову, втянула носом душистый запах. Ее шампунь. Она не меняла его с двенадцати лет. Она любила его. Она никогда не смогла бы с ним попрощаться. Никогда. Не смогла бы попрощаться. Гермиона улыбнулась. Они были одной ногой на войне, они собирались покинуть школу навсегда. Все менялось в худшую сторону, и ее улыбка была совершенно некстати, но она не могла прекратить улыбаться, пока провожала Малфоя взглядом.

***

Поезд с шипением тронулся, набирая скорость. В их купе царило сонное молчание – каждый думал о своем. Гарри смотрел в окно, Рон клевал носом, а Гермиона гладила за ухом крепко спящего Живоглота. – О чем думаешь? – спросил ее Гарри. Она улыбнулась. Рон подобрался, открывая глаза. На нем была старая протертая на локтях кофта, связанная миссис Уизли, а на Гарри – огромные штаны его кузена, подвязанные шнурком. Они словно вернулись на шесть лет назад, ничего не изменилось, разве что они сами стали совсем другими. – О том, что нас много, – ответила она. Гарри вскинул брови. – Правда? – Да. Нас много, нас не трое. Нас гораздо больше, чем их. И скорее всего эта война изменит нас всех до неузнаваемости, но нас больше чем их, мы справимся. Мы победим. Поезд набирал скорость, и окрестности Хогвартса медленно исчезали, оставаясь размытыми пятнышками на горизонте. Тучи рассеивались, обещая теплое лето впереди и целую жизнь. Трудную, полную ужасов войны, потерь и крови. Но жизнь – искреннюю, настоящую. Конец.