Ферелден. Найти и потерять

…потому что вместе с караваном пересекать границу Орлея и Ферелдена безопаснее всего. Торговцев обе страны пускали пусть с недоверием, но без лишней неприятной возни и почти без угроз. Не всегда, правда. Порой приходилось останавливаться и выгружать мешки и корзины. Потрошить их и вытряхивать перед каким-нибудь пограничным стражником. Но что поделаешь, такие уж времена. Да и работа у них, у странствующих торговцев такая – товар показывать. Пару раз даже остановки у границы заканчивались прибыльными для владельцев каравана сделками. Хаживали за караванными товарами и жители поселений, попадавшихся на пути. И охотники промышляющие, и браконьеры. Немало было любопытных, желающих просто поглазеть на путников с севера. Такие мелочевку в основном покупали: кто моток шелковых ниток, кто – железный гребень, и все – чуть ли не без исключения! - амулеты просили. Обереги от магов проклятых. Всем надо было какой-нибудь мешок с лягушачьими костями прикупить, да над дверью повесить, светящийся порошок мельче соли – на пороге рассыпать, заборы натереть. А то как заявится к тебе отступник с палкой… Хорошо, если один… Горевестники они, каждый деревенский ребенок теперь это знает. За отступниками всегда саранча идет. Под длинными полами они змей ядовитых прячут. А глаза у них и вовсе – одна демонщина. Амулетов! Амулетов, да побольше! И меч поострее для местного сэра храмовника, сбереги его Создатель. Добра этого в мешках и на прилавках было предостаточно. Караван процветал – поднавесные телеги для путешествующих с гордостью можно было назвать добротными, ни щелочки, ни сквознячка. И внутри не сырая солома - всё растянутые шкурки. В телеги впряжены были две кобылки. Здоровые, с косматыми ногами и толстыми боками, на которых раскачивались плетеные корзины с провизией. Между ними, опустив большелобую голову, шел бычок и тянул за собой воз с товарами. Бычок этот был молочного цвета и совершенно безрогий, отчего казался всего лишь крупным теленком, слишком спокойным для своей молодости. Ведущие каравана то и дело похлопывали его прутьями, что бы тот не уснул на ходу. И ведущие, сразу видно, люди опытные и сведущие в пути, всегда выбирали для лошадей и бычка самую удачную дорогу. Выбирал дорогу и хозяин каравана – обладатель холеной вычесанной бороды и, что важнее, разрешения на переправу через границу воюющих сторон с печатью ферелденского Короля и орлейской Императрицы. Вот почему для Алисии из Гварена и ее проводника-эльфа этот торговый караван был так удобен. Они, конечно, могли бы пуститься в путь и без него, только вдвоем; попробовать проскользнуть мимо стражников на границе или вступить с ними в схватку, но зачем? Они ведь не какие-нибудь там легендарные авантюристы… Всего лишь тихие странники. У самой границы западного Ферелдена устроилось извилистое ущелье – как змея под боком дракона. И если вскарабкаться вверх по крутым хребтам, можно увидеть, что ущелье это делит мир пополам. С одной стороны лежит орлесианская земля, где блещет красотой Вал Руайо и растут изумрудные леса, в которых водятся ядовитые виверны; с другой стороны подступают земли последнего Мора, с еще не отдышавшейся от удушливой скверны почвой. «Здесь все не так», - тихо сказал голос и та единственная, кто могла его слышать, даже не вздрогнула. Привыкла? «Все не так. Все такое… вымученное». Внутри у нее будто бы кто-то недовольно и озадаченно завозился. «Никогда в жизни я не видел такой страдающей земли. В мире, где я родился, земля нетронутая, сытая, и трава на ней растет густая, лоснящаяся, как шерсть у здорового зверя. Деревья огромные, в пять обхватов! Зверье непуганое. А здесь…» Алисия из Гварена еще раз огляделась и, хмыкнув, задернула обзор навесью телеги. Тут же сделалось темно и приятно. Рука ее вновь опустилась на подстилку из шкур. Скользя по холодному и мягкому, вдруг встретилась с теплыми и жесткими пальцами. Безмолвно глядя вперед, в занавешенную темноту, она почувствовала, как обладатель теплых пальцев осторожно сжимает ее ладонь. Чуть-чуть. Очень бережно и очень доверчиво. Эти прикосновения, ожидаемые и внезапные, почему-то казались ей важнее, чем тот факт, что она вынашивает в себе сущность, упрямо называющую себя Мораном. Важнее, чем оскверненные земли, важнее, чем все это путешествие в Ферелден… Ферелден… «Ты уверен, что мы найдем твое тело именно там?» - подумала однажды Хоук и Моран услышал. С ее позволения. «Ни капельки не уверен». Спокойствие, с которым были сказаны эти слова, не могло не поразить. «А ты знаешь, что бывает с телом, когда оно долго… Ну… Без души. Что с ним станет без тебя, знаешь?» «Знаю. Но ты не бойся. О нем позаботятся». «Позаботятся? Кто?» Моран не ответил. Скрипели колеса, выщелкивая из-под себя мелкие камешки. Подрагивала серая навесная ткань. Край ее откинулся и, подхваченный ветряным порывом хлопнул телегу по деревянному боку. Оказалось, что и снаружи потемнело: солнечный диск, мелкий и тусклый, как нечищеная монетка, спрятался за массивным гребнем Морозных Гор. Ущелье встречало путников неприветливым воем. «Скажи им, чтобы не шли туда, - посоветовал детский голос тоном, не терпящим сомнения в своей правоте. - Там обвал дорогу завалил. Придется идти сквозь горы. По пещерам». Хоук беззвучно отстранилась. Отняла у Фенриса руку. Выглянула в теснинную темень. Интересно, сколько в ней прячется пещер? - Эй, останавливайтесь. Впереди дороги нет – обвал случился. Торговцы посмотрели на нее, как на сумасшедшую. Весь путь до Ферелдена с ее стороны и слова слышно не было, а теперь вот. Поворачивайте, говорит. Нашлась командирша. На нее посмотрели, как на сумасшедшую, но ничего не сказали: испугались грозного «эльфа в подчинении». Ведущие каравана глянули искоса и продолжили путь. «Ну что им непонятно? Не пройдут они там. Лошади ноги поломают». - Ваши лошади поломают ноги, - сказала Алисия из Гварена, сдвинув брови для пущей убедительности. Но и этого оказалось недостаточно. Она пожала плечами, оправдываясь перед Мораном – мол, сделала, что смогла, не магией же их останавливать – и, вернув откинувшуюся ткань на место, снова создала внутри искусственную темноту, куда приятнее, чем та, что осталась снаружи. И опять опустила руку на подстилку из шкур, но привычного прикосновения Фенриса не почувствовала. Ее ладонь заметалась в толще холодного ворса, потерянная, как заблудившийся ребенок. И когда она уже утратила надежду – теплые пальцы встретили ее вновь. И сжали сильнее обычного. Фенрис молчал. И Хоук не видела его лица. Он не станет ничего спрашивать. Не станет показывать озабоченность ее странным поведением. Он дождется, когда она расскажет. Сама. Ему это важно… Потому что перед тем как уйти, Андерс сказал ему… Сказал, что… …Теплые пальцы дрогнули. … А на следующий день случилось все то, о чем и предупреждал Моран. Караван наткнулся на внушительных размеров обвал, и попытка обойти его по высокой горной тропе закончилась неудачей: каменная корка просела и отслоилась, сверху посыпалось. Одна из лошадей запаниковала, искалечила себя и перевернула телегу. К счастью, перепуганные до синих щек торговцы не пострадали. А вот бедному животному досталось. Разгневанный хозяин со слепыми из-за лютой досады глазами забил кобылу до смерти, даже не думая тратить время на ее выхаживание. Осиротевшую телегу пришлось бросить. А в сохранившейся стало вдруг тесно – все путники теперь ютились вместе. Мягкий ворс, так полюбившийся Хоук, быстро смялся под их пятками и седалищами. Фенрис, не вынесший этой тесноты, предпочел идти пешком, и сейчас следовал за ведущими в освещаемый ненадежными факелами мрак. Надо заметить, пещеру они выбрали прескверную. Не пещера, просто таки – глотка! Узкая, смердящая глотка чудовища, а они все идут, идут, прямо к нему в желудок… И самое жуткое – им пришлось заночевать в этом желудке – огромном, темном пространстве, где водилось глухое эхо и звуки капающей сверху воды. А летучие мыши, странное дело, здесь не водились. Костер не разжигали, - хозяин каравана сказал, что дымить в пещерах опасно. Установили дежурство, - все дело свелось к тому, что ведущие мирно сопели, разостлав плащи под телегой набитой храпящими торговцами. Фенрис не спал. Бессмысленно смотрел на догорающий факел. Вместе с подступающей тьмой к нему все ближе подкрадывались мысли, не дающие ему покоя с того самого дня, когда Андерс сказал ему… Эльф стиснул зубы. Проклятый маг! А если он издевается?.. А если он?.. «Я был рядом с ней. Все время». Очень не вовремя вспомнились ему эти слова. Вспомнились и обожгли. И разворошили его мысли еще сильнее. Фенрис понимал, что следовало бы стыдиться всех этих домыслов, пресечь, отмахнуться от них, как от невероятного. Но он не мог… Просто не мог… Тем более, если Андерс сказал правду… Ему причудилось вдруг, что тень под его ногами вытянулась и сделалась крупной. Новый, чужой силуэт расправил свои черные плечи. Черные плечи с черными перьями. «Я был рядом с ней. Все время...» К тому, с черными перьями, потянулась еще одна тень. Женская. Фенрис сразу узнал ее. «Я был... с ней…» Тени нетерпеливо, жадно обнялись, слившись в бесформенную фигуру, а потом… - …ты слышишь? Отомри уже! Слова, услышанные будто бы сквозь прижатые к ушам ладони, подействовали на него, как магическое заклинание: он вздрогнул и очнулся. Но даже после этого ему не сразу удалось осознать, что это его, Фенриса, обнимают. И что внизу вытянулась и соединилась с тенью Хоук его собственная тень. Его! А не чья-то там с перьями. - Я заметила, что в последнее время нас окружает одна лишь темнота. Вот и решила… Магесса, не переставая приобнимать отчего-то все еще напряженного эльфа, раскрыла перед ним ладонь и показала наколдованный огонек – круглый и яркий, как сердцевинка солнца. Так вот она какая – маленькая пламенная причина возникновения смущающих теней. Фенрис хмыкнул и посмотрел на неестественный источник света с недовольством. Хоук восприняла этот безрадостный взгляд на свой счет; немой укор за то, что она прибегла к магии без особой на то причины. Ведь Алисия из Гварена не имеет с магией ничего общего. Она всего лишь неопытная путешественница с малословным эльфом в услужении. В услужении…и ничего больше. - Всё равно все спят, - мягко напомнила Хоук, одной фразой освободив себя от ответственности. И Фенрис вновь поразился, как легко и бесхитростно ей удается решать вопросы. Поразился и, осознав наконец правоту ее слов, воспрял духом. Все спят… Создатель, как же редко им удается побыть вдвоем. Спрятаться от чужих взглядов. С удовольствием забыть про маскировку. Стать самими собой… Вдвоем. Хотя, если верить Андерсу, их «вдвоем» уже перестало существовать. От этой мысли в груди эльфа безжалостно стукнуло. Он терпеливо ждал от нее слов. Подтверждающих, опровергающих. Каких-нибудь слов… А ей, кажется, доставляло удовольствие просто молчать, приобнимая его одной рукой и любуясь сияющим шариком, катающимся по ее ладони. Фенрис шумно вздохнул. Попробовал улыбнуться: - Может быть, мы… Ты не устала? Хоук отрицательно покачала головой, уверенная, что в следующий же миг почувствует прикосновение его губ. Потрескивал увядающий слабый факел. Ожидание затянулось, и отступница подняла глаза на немо окаменевшего спутника. Фенрис не знал, что делать дальше. Давить на Хоук в такой ситуации – неправильно; терзать себя вопросами и подозрениями - невыносимо. Ну почему? Почему она так долго скрывает от него..? Разве это не их общая ноша? - Хочешь поговорить? – буднично спросила Хоук, спокойно приняв это невысказанное желание – как естественное, неизбежное и единственно возможное развитие событий. - На самом деле, мне нужно рассказать тебе нечто важное. - Да, - сказал Фенрис хрипло. - Расскажи. …И это, конечно, будет разговор, который заставит его, воина, пережившего и перенесшего невообразимое, почувствовать себя ничтожно слабым и счастливым одновременно. Он будет слушать с замиранием сердца, а потом обнимет как можно крепче и осторожнее. И будет целовать ее так, как заслуживает восхитительная женщина, которая… Отчего-то Хоук отвлеклась и сделала шаг в сторону, освещая и вглядываясь в пустоту за плечом Фенриса. Тот сердито нахмурился и не устоял перед желанием взять ее за плечи и рывком вернуть к себе, напомнив о рассказе, который она так небрежно оборвала, даже не начав толком. Он рывком повернулся к ней и… замер. Обоим вдруг стало ясно, что рядом, в темноте, находится кто-то третий. Не спящий. И едва ли человек. - Погаси, - коротко приказал Фенрис, одним движением и без малейшего звука обнажив меч. Ручной светлячок испугано метнулся на ладони и тут же исчез. А тот третий все равно смотрел на них из загустевшей тьмы. Хоук показалось, что она слышит мерное, сухое дыхание. Магесса сжала и разжала пальцы, готовясь встретить нежданного гостя огнем и молнией. Затихший и сосредоточенный воин этой готовности не одобрил: - Даже не думай. - Но… - возразила было Хоук, но встретив взгляд Фенриса и вспомнив избитую кобылу, прикусила язык. Если те мирно спящие люди так жестоки к животному, то что же от них ждать по отношению к магу? Нельзя было себя выдавать… И существо из пещерной темноты себя не выдавало тоже. Оно двигалось по кругу, судя по неспешному хрусту мелких камней и чуть слышным вздохам. Размеры этой все еще невидимой твари установить было сложно – если она и была массивна, то двигалась с удивительной легкостью. Хоук старалась держаться к ней лицом и все безрезультатно всматривалась в предположительное место ее нахождения. Фенрис стоял неподвижно, наклонив голову вперед, всецело доверившись чутью и слуху. И каждый из них боролся с желанием сорваться с места и рубить, жечь, кромсать в клочья окружающую темноту. Что угодно, только не стоять вот так, под чьим-то пристальным взглядом и не ждать, размышляя, желают ли их съесть или просто залюбовались, проходя мимо. «Не бойтесь», - голос Морана не прибавил Хоук уверенности, даже наоборот встревожил еще сильнее: она услышала раздражение в этом всегда нежном детском голоске. Раздражение! В первый раз за все время. «Не бойтесь. Вас - не тронет. Не вы нужны». И словно в подтверждение его слов в темноте, похоже, зевнули. Лениво и небрежно щелкнули зубы. Потом неведомое существо скучающе перемялось с лапы на лапу и удалилось. Миновали неприятные минуты вновь накатившейся тишины, прежде чем Хоук решилась говорить в полный голос: - Уходить надо. Всем. А то еще вернется… Разговора у них с Фенрисом так и не получилось. Зато с разбуженными путниками она побеседовала очень удачно. И в этот раз всем ее словам и советам они вняли безоговорочно. … Шли долго, тяжело, а пещерный ход все не заканчивался. Он петлял и ветвился, осыпающиеся стены его сужались все немилосерднее. Чтобы продолжить путь, пришлось бросить и исхудавшего бычка, и взмыленную лошадь вместе с телегами. Теперь торговцы с севера пробирались вперед на своих двоих и, пожадничав оставлять ценности в пещерной глотке, тащили мешки с товарами на себе. Запасы воды у них кончились, и когда сверху откуда ни возьмись стали тянуться толстые сырые корни, измученные странники едва сдерживались, чтобы не начать их обсасывать и грызть зубами, обезумев от жажды. Потолок из жутких корней становился все ниже. Влажные древесные лапы все требовательнее ощупывали чужаков, те пригибались и уже чуть ли не ползли на четвереньках. А корни, не дотягиваясь, обижались – сетью перегораживали путь. Фенрису несколько раз приходилось вынимать меч – хоть это и было невыносимо трудно: пещера превратилась в узкую подземную нору. Упрямо, как полуслепые кроты, караванные проводники ползли вперед, пока ход не свернул резко влево и вверх. Догорающие факелы наконец-то колыхнулись от еще слабого, но вполне уже ощутимого дыхания свежего, наземного воздуха. А потом был свет. Много долгожданного живого света. Никогда еще луна не казалась им такой яркой, такой ослепительной! Весь лысоватый островок поляны, куда они так удачно выбрались, был залит луной, точно расплавленным серебром. Травинки, торчащие между камней, блестели, как иголки, а родник, разлившийся здесь широким ручьем, казался то стекольно-прозрачным, то густо-молочным. Восторгу Морана не было предела, так же, как и восторгу путников. Измотанные, едва живые, они до слез радовались отдыху и свежей воде. Хоук пила прямо из горсти, закрывая глаза от наслаждения, чувствовала на губах вкус прохлады, вкус луны, растворенной в воде. Она долго умывалась, освобождала волосы от налипшей глины и опять пила и снова жмурилась от восхитительного вкуса. До краев наполнила напоясную флягу. Прилаживая пробку, взглянула на свое отражение. …И не увидела. Ни своего отражения, ни полюбившегося ручейка. Огибая камни, омывая иголки из травы, у ног ее струился поток густой темно-красной жидкости. От неожиданности Хоук глубоко и порывисто вдохнула, разомкнув влажные губы, и подавилась воздухом: он был пропитан тошнотворным, как на бойне, запахом крови. Фляга выскользнула у нее из пальцев и ударилась о камни, разбрызгав кругом алое и вязкое. Не веря своим глазам, она уставилась на свои окровавленные руки. С волос капала чужая кровь, и корка чужой крови запеклась на ее лице– Хоук чувствовала, как стянуло кожу. Согнувшись, она пошатнулась. Слепо наткнувшись на толстокорое дерево, навалилась на него плечом. Потом безвольно соскользнула, опустилась на четвереньки, перекинувшись через огромный мясистый корень. Ей стало плохо. «Успокойся. Успокойся, пожалуйста, уже все, - обеспокоенно зашептал Моран, воспринимающий все ее чувства, как свои собственные. - Это наваждение было. Уже прошло, успокойся». Хоук проморгалась, разгоняя прилипшую к глазам слепоту, посмотрела на свои руки. Пальцы ее побелели: так сильно она вцепилась в выступающий из земли корень. Белые пальцы. Не красные. Без капли крови. «Это я виноват, - безрадостно признался ребенок, рожденный в другом мире. - Я вижу… ну, много чего. Лишнего. Того, что тебе видеть не следует. Но сейчас зрение у нас с тобой одно на двоих, ты же знаешь…» Моран помолчал, извиняясь. Было бы у него свое тело, он нежно и участливо погладил бы ее по плечу. «Такое бывает… Здесь, наверное, крови было пролито сверх меры. Или будет пролито. Вот я и вижу, как она из земли выступает. Успокойся… Ну успокойся же». Успокоиться оказалось не так уж и просто. Внутри у Хоук до сих пор что-то неприятно переворачивалось, подступая к горлу. Он, Древний Бог с тонким голосом, может быть, и привык к таким вот явственным видениям, но она-то человек, а людям обычно не по вкусу внезапные потрясения. Хорошо еще, что спутники слишком заняты собой и не видят, как ее тут выворачивает наизнанку. И только один из них опустился на землю рядом с ней; участливо и нежно уложил теплую ладонь ей на спину. От этого приятного узнанного прикосновения Хоук сгорбилась еще сильнее: - Фенрис. Не смотри, пожалуйста. - Не смотреть? – тон его, совсем не гармонирующий с ласковыми движениями руки, отчего-то был резок и нетерпелив. - Я не слепой, чтобы не смотреть. И не глупый, чтобы не видеть. То, что с тобой происходит, Хоук… Долго ты еще будешь молчать? Видит Создатель, она не хотела долго молчать. Столько раз собиралась с мыслями, вдыхала глубоко и решительно, а потом шумно и разочарованно выдыхала, на секунду представив, как будут восприняты эти ее слова: «Знаешь, Фенрис, чтобы ты пережил Ритуал, мне пришлось впустить в свою душу Древнего тевинтерского Бога. Но ты не волнуйся, он лапочка и не причинит мне вреда. И нет, даже не думай называть меня одержимой и сравнивать с Андерсом. Тут совсем другое. И это не навсегда! Так что, будь добр, опусти меч. Опусти, говорю!» Не удивительно, что ее решимость раз за разом становилась все слабее. Даже сейчас, когда Хоук услышала требовательный, буквально подвешивающий за шкирку, вопрос, решимости в ней не прибавилось. Она продолжала молчать, отрешенно глядя вниз, на корень и на свои онемевшие руки. Фенрис мученически вздохнул, взял ее за плечи и усадил перед собой так, чтобы они наконец оказались лицом к лицу. - Андерс мне все рассказал, - эльфийские пальцы, тонкие и сильные, как побеги железного дерева, обхватили ее запястья; на этот раз Хоук не уйдет от разговора и никакая тварь из темноты не посмеет им помешать. - Он рассказал, а ты продолжаешь молчать. Это сводит меня с ума. «Святая Андрасте! - подумала Хоук с содроганием. - Ну конечно же, Андерс мог обо всем догадаться. Он же маг с мстительным духом внутри, он же подобные вещи с полувзгляда замечает. Целитель, чтоб его, про врачебные тайны он вообще слышал?!» Моран – причина всего сыр-бора – странно хмыкнул внутри. - Фенрис, я… Хотела тебе рассказать. Правда, - временное пристанище Древнего Божества виновато потупила взгляд. - Но все боялась, что ты не готов будешь это услышать. - Я готов! – горячо откликнулся ее остроухий избранник и сосредоточенно выдохнул, словно решаясь принять самый сложный бой в своей жизни. - Я понятия не имею, как нужно вести себя в такой ситуации, но… Хоук. Как бы ни было тяжело, я буду рядом. Я тебя не оставлю. - Фенрис… - В конце концов, я тоже несу ответственность за то, что случилось. Ведь без моего участия тут не обошлось. Я прав? - Еще как. Фенрису сделалось легко. Губы его тронула улыбка – неуместная, как показалось Хоук, но очень искренняя. - Я счастлив. - Счастлив? Его, кажется, удивило ее неверие. - Я был рабом, Хоук. У меня не было ни прошлого, ни будущего. А теперь… Женщина, которую я люблю, подарит мне ребенка. Я об этом не мог и мечтать. Хоук замерла. Враз позабыла о едва минувшем отвратительном видении: все ее внимание, все чувства и все эмоции сосредоточились сейчас в одной лишь фразе – «Женщина, которую я люблю, подарит мне ребенка». Никогда прежде Фенрис не садился напротив нее и не говорил ей, что любит. Никогда прежде она не задумывалась о том, что однажды на смену дороге и приключениям придет наконец спокойная бескровная жизнь и возможно – чем духи не шутят, - у них будут дети. А Фенрис, значит, задумывался? Выходит, у него была целая вереница мыслей и планов, раз он с таким утверждением это сказал… «Женщина, которую я люблю, подарит мне ребенка». Как эхо в голове у Хоук. Вот и думай теперь – не снится ли все это? - Боюсь, из меня выйдет никудышный отец, - столь знакомое слово в его устах прозвучало, как название заморской военной должности. - По прибытию в Ферелден, расспрошу у Донника, как оно бывает. И Фенрис улыбнулся так, как никогда раньше. Не будь его избранница так сильно ошарашена, залюбовалась бы настолько редким зрелищем. - Постой, ты это серьезно? - Я серьезен, Хоук, - сказал он теперь уже без улыбки. - Я серьезен как никогда. Не сомневайся, я буду готов выполнить все, что от меня потребуется. Я… не знаю… научусь пеленать. Или что там еще с детьми делают? «Без шуток!» - усмехнулся Моран. Его детский голосок не удосужился и капельки внимания магессы: Хоук, опешившая, с идиотской улыбкой на лице, совсем не услышала Древнего Бога. Какой там Древний Бог, если перед ней, преклонив колени, стоит Фенрис, готовый научиться пеленать! - Подожди, - она еще раз мотнула головой, словно пытаясь отогнать от себя новое, приятное, но странное, тысячу раз странное наваждение, - Фенрис, все это, конечно… впечатляет. Но с чего ты взял, что… - Андерс мне все рассказал, - повторил подготавливающий себя к отцовству эльф, и губы его на мгновение сжались из-за нетерпеливого раздражения: зачем она спрашивает? Все ведь уже и так ясно. Лучше бы рассказала, что сама чувствует; призналась в своих страхах, надеждах… - А что… Что именно сказал тебе Андерс? Зачем она спрашивает, продолжал злиться Фенрис. Лучше бы посоветовала что-нибудь или успокоила; лучше бы со счастливой улыбкой обняла его. Это ведь их ребенок. Их! Причем здесь клоакский маг? Зачем его сейчас вспоминать? - Он сказал, что ты вынашиваешь новую жизнь. Надолго затянувшаяся пауза. Журчание холодного источника. Теплые пальцы на коленях. И Хоук, для которой все встало на свои места. - Так вот оно что. Андерс и правда догадался о моем… гм… положении. А ты… - взгляд ее вдруг метнулся на избранника, и Фенрису он не понравился: слишком много было в этом взгляде растерянности и сожаления. - И ты все это время думал, что я… Ох, Фенрис… И чтобы не видеть, как меняется его лицо, Хоук слепо огляделась по сторонам. Круглая луна косилась на нее своим глазом – ободряюще, но чуть снисходительно. - Я не жду ребенка, - сказала Хоук глухо, - Я… Просто постарайся дослушать меня до конца, хорошо?.. … Ступени все не желали заканчиваться, но Эамон был упрям. Яд предателя не смог его заморить, пасть Архидемона не сумела его перекусить, даже бесконечные политические интриги его не сломали, куда уж лестнице с ним тягаться? Эамон остановился только однажды и всего лишь на одно мгновение – перевести дыхание. Отказался от предложенной опоры – руки одного из своих провожатых. Даже не отказался, а отмахнулся пренебрежительно. Он был стар, но упрям, как самонадеянный юнец. И там, куда Эамон так устремлено направлялся, знали его нетерпимость к поблажкам преклонного возраста и оттого ждали – народу собралось больше, чем планировалось, но его место за круглым, как щит, столом занять никто не посмел. - …ставите меня в нелегкое положение, Ваше Величество. На Собрании Владык было оговорено, что ни одна Церковь, в какой бы стране она ни находилась, не поддержит действий и замыслов, неугодных Создателю. А Ваши действия… Ни чинный скрип отворившейся двери, ни тяжелые шаги Эамона вместе со звяканьем кольчуг его проводников не отвлекли Владыку ферелденской Церкви от своей речи. Острая и прямая, как вбитый в землю кол, она стояла в окружении смиренноглазых иноков далеко от стола военного совета, всем видом показывая непричастность к происходящему. Эамон сел и успел отдышаться, а она все продолжала: - Сложившееся положение заставляет меня благосклоннее относиться к орлесианцам, нежели к магам. Ее Святейшество в последнем к Вам обращении ясно дала понять, что за Вашим оскорбительным несоблюдением законов Священной Войны, за укрывательством в стенах замка магов незамедлительно последует… Король перестал слушать. Продолжение монолога он и без того прекрасно знал: «Нет, Ваше Величество, храмовников в бой Вы не поведете. Нет, даже если от этого зависит независимость Ферелдена». И эти запреты, сказанные Владыкой глубоким воспитывающим голосом, напоминали ему разговоры времен служения в монастыре: «Нет, Алистер, во время вечерних молитв нельзя кидаться глиной в стену и смотреть, какой комок быстрее отвалится. Нет, даже если очень интересно». Что тут скажешь, с Ее Милостью отношения у будущего правителя не заладились с самой его юности. Он перестал слушать и, опершись на стол руками, наклонился над развернутой картой с уже нанесенным и несколько раз правленым стратегическим рисунком. А вносить изменения в эту сеть из путей наступлений, линий защиты и точек засад приходилось чуть ли не каждый час: бойцы Редклифа то сообщали о своей неготовности, то истово рвались принять участие в сражении; из Орзаммара явились представители Короля Харроумонта и сообщили, что в поддержке Ферелдену отказано по ряду внутриполитических причин; храмовники преданно следовали Кодексу Ордена, в сравнении с которым королевский приказ звучал, как воробьиное щебетание. Создателю они, видите ли, служат – не Королю. Алистер нахмурился, врывшись взглядом в чернильные холмы, утыканные булавками с яркими треугольниками на верхушках – места важнейших форпостов, ферелденских и орлесианских. Последних было больше. И Король нахмурился бы еще сильнее, если бы чья-то рука не опустилась на карту и не установила рядом с одним из условных флажков еще один – с изображением герба Хайевера на бумажном треугольнике. Этим строгим уверяющим жестом супруга Его Величества напомнила, что армия тейрна Кусланда вместе с лучшими волкодавами хайеверских псарен уже ждет их у западной сторожевой башни. Алистеру захотелось расцеловать эту руку, что одним своим движением сгладила шершавости сомнений и неприятных опасений. Но вместо этого он лишь вскинул на Королеву благодарный и по-мальчишечьи восторженный взгляд и закивал чаще, чем следовало бы. Ее Величество позволила себе едва заметную улыбку, хотя и была обеспокоена настроем венценосного супруга. Страшно было в этом признаться, но для Алистера назревшая война стала чем-то вроде отдушины. С самого начала своего правления незаконнорожденный наследник трона держался достойно и - к удивлению доблестного Эамона – быстро заработал авторитет если не хорошего, то вполне годного властителя. И только она – жена его, любовь и опора - знала, как трудно дается ему управление страной, как сильно боится он разочаровать и ее, и канцлера, и весь Ферелден; как он путается в расчетах и распределении казны, как крепко хочет, чтобы его корона вдруг превратилась обратно в шлем Серого Стража, и как он вздрагивает, когда вдруг слышит за спиной мерзкий шепот: «А на троне-то байстрюк!» А здесь, за столом военного собрания, у него горели глаза. Когда он вел отряд в бой и в руках у него был меч, а не сверток королевского указа, только тогда он чувствовал себя не байстрюком на троне, а Королем. Даже больше, чем Королем. Он чувствовал себя надеждой этих людей, их отцом, братом… И как за брата, готов был отдать за любого из них свою жизнь. Жизнь Короля - за деревенского мужика-солдата. Не задумываясь. - …поэтому нет, Ваше Величество, храмовников в ряды своей армии Вы не получите. И если до того дойдет, они будут сражаться на стороне Пресвятейшей. Владыка Церкви изрекла ожидаемое и замолчала. Пришедшие с ней иноки неуверенно попятились к выходу. Генерал Авелин Хендир долго терпела, долго подавляла свои инстинкты командирши и все пыталась понять, как храмовники – рыцари примерной веры и отваги – могут оставаться в стороне. Неужели они будут безучастно наблюдать, как их родину вытаптывают орлесианские войска? Как вражеские солдаты разоряют их дома, а шевалье уволакивают их жен? Они допустят все это? Допустил бы подобное Уэсли?.. Да никогда! Авелин поднялась, не нарочно громко ударив по столу ладонями: - Да как Вы!.. И все как один обернули к ней головы. Даже сам Король отвлекся от разлинованной карты. Генерал вдохнула и выдохнула. Она обеспечит своему сыну безопасное будущее, в которое не входит рабство и орлесианский гнет. Она сделает все, даже если придется перессориться со всеми Владыками мира и тащить в бой брыкающихся храмовников на веревочке. - Ваша Милость, - попыталась сказать Авелин как можно мягче. - И тем не менее они ферелденцы. И люди. Если они сами захотят встать на защиту своей страны… Это многое меняет, Ваша Милость. - Ничего это не меняет, дочь моя, - ответила Владыка недрогнувшим голосом, - это их глупость и их же беда. Для меня и для Церкви – не меняется ничего, нет. И она покинула военный совет, не дожидаясь более слов. - Генерал, Вы присаживайтесь, - радушно предложил Король, и Авелин сумела наконец сбросить с себя гневный ступор. Села, мрачнее тучи. Несколько минут никто ничего не говорил. Его Величество по очереди смотрел на каждого из присутствующих, и под его взглядом все они расправляли плечи. - Итак, господа командующие. Друзья мои… И сейчас Алистеру следовало бы сделаться серьезным и твердым, как каменный голем, но вместо этого он несвоевременно улыбнулся. И от этой улыбки лицо его преобразилось, он стал моложе лет на десять. - Вы все уже поняли... а кто не понял, я объясню: Ферелдену объявлена война. Императрица Селина оказалась вконец бессильна перед натиском аристократии и Белой Жрицы. Здесь, в границах нашей земли, враг будет действовать подкупом, ядом, шпионством и хитростью. За границами – сила его возрастает стократно. И будет возрастать каждый день. Поэтому, друзья мои, давайте закончим с этим поскорее. Я, Король, и вы, мои лучшие люди, - мы вместе должны напомнить Орлею о Народе, погасившем Пятый Мор. О Народе, который объединился и потому выдержал удар, не сравнимый с угрозами орлесианцев. Мы, вместе, одним единственным сражением дадим Орлею понять, что лучше к нам не соваться. Потому что мы – ферелденцы. - Ура-а-а! – послышалось вдруг откуда-то снаружи. Забравшиеся на подоконные выступы, вездесущие дворовые мальчишки вдруг выдали себя дружным веселым криком. Испугавшись внезапного обнаружения, ребятня шустро спрыгнула вниз и умчалась, сверкая чумазыми пятками. Издали долго еще доносилось: «Трепещи, враг, трепещи! Ферелденцы идут! Ферелденцы!» Король позволил себе смешок. Позволили и остальные, даже Генерал Авелин. А Эамон остался хмур и напряжен: нужно усилить стражу, думал он, если любой ребенок без труда может подглядеть за военным советом и подслушать все его решения, то что и говорить об орлесианских шпионах и обученных разведчиках. - Разумеется, главные трудности у нас впереди, и особенно радоваться пока нечему, - сказал его воспитанник, Алистер, как ни в чем не бывало. - Завтра утром выступим из Денерима, последний совет созовем в Редклифе. Седой человек, некогда бывший редклифским эрлом, странно хмыкнул и с невысказанным порывом вскинул голову. Король остановил на нем взгляд. - В Редклифе… Вам хочется что-то спросить, Эамон? Несмотря на возраст, Эамон соображал моментально. Иногда даже быстрее, чем сам Король. - Ваше Величество позволит мне отправиться в Редклиф вместе с армией? - Без королевской семьи и без Вас, канцлер, Денерим совсем осиротеет. - Вы нужны в столице, Эамон, - поддержала мужа Ее Величество Королева, - но не волнуйтесь, рядом с вами будет отличный помощник. Эамон отвернулся, желая показать, что кроме судьбы Ферелдена не имеет больше волнений, но так и не смог удержаться терзающего вопроса: - Когда он прибудет? - Сегодня. Его встретят и проводят во дворец, чтобы не возникло проблем. Благородный старец кивнул. В этом немом жесте доверия было больше, чем в любых словах, и, отдавая дань этому доверию, Ее Величество повторила уверенно: - Не волнуйтесь, Эамон. Его уже ждут. … … И Бевин ждал. С самого утра, с самого рассвета, как ему было велено. То и дело он прохаживался поперек главных ворот от одного молчаливого стражника до другого, часто забирался на стену и подолгу смотрел на уходящую за горизонт дорогу, но поста своего не покинул ни на минуту. Бевин ждал. Скупое ферелденское солнце уже неспешно катилось вниз, розовея. Стражники, меняющиеся чуть ни каждые пару часов, поменялись вновь и на вечернюю смену – последнюю, перед ночной – вернулись те, которых Бевин видел здесь на рассвете. - Эй, парень! Да, ты, наверху, - один из них обратился к Бевину так внезапно, что тот содрогнулся и чуть ли не рухнул со стены вниз, - ты там за целый день в доспехах не взмок? Воды хочешь? Храмовник на королевской службе сглотнул: воды очень хотелось. И в доспехах он действительно взмок, тут, под солнцем с утра до самого вечера. Бевин был голоден и сильно устал: ожидание его утомило и вымотало хлеще любой тренировки. Но не мог же он просто взять и уйти, приказ Королевы, хотя и не приказ даже – просьба, была для него важнее воды, еды и разостланной кровати. - Странный же храмовник, - не дождавшись от Бевина и словечка в ответ, участливый стражник заговорил уже со своим товарищем, нисколько не тревожась о том, что «странный храмовник» все прекрасно слышит, - так за дорогой следит, будто не магов высматривает, а невесту свою ждет. - Я жду, - сказал Бевин быстро и небрежно, - не невесту. И не ваше это дело. - Верно. Наше дело – ворота закрыть вовремя, как положено, а кто уж кого ждет – дело второе. В этот самый момент, на фоне ворчания оскорбленного стражника, юный храмовник заметил движение на дороге, а потом и лошадь. Весь день он принимал за всадника кусты, камни, столбы пыли, поднятые ветром; надеялся, что тот, кого он так преданно ждет, окажется пассажиром одной из прибывающих в Денерим повозок, - и каждый раз горько разочаровывался, не обнаружив в повозках никого кроме торговцев и паломников. На этот раз лошадь выкатила из далекой дорожной непроглядности карету. Высокую, с округлой крышей и совершенно непривычную для здешних краев. Да и лошадь явно не ферелденской породы, насколько Бевин мог рассудить. Он и воодушевиться толком не успел, как ворота вдруг скрипнули кряхтлявым зевком. Бевин засуетился: - Погодите! Не запирайте! Там путник на дороге! - Так не наше же дело, - мстительно сощурился стражник. - А если… Вдруг этот путник окажется… ну, мало ли… сыном редклифского эрла? Что же вы его ночевать на Имперском Тракте оставите? Не запирайте! - У эрла Тегана нет сына, - задумчиво нахмурился второй стражник, до сих пор остававшийся молчаливым. - Ну не запирайте вы! Вы что, стук копыт не слышите? Давайте дождемся. Совсем немного, что вам стоит… Ну пожалуйста! Мне же велено… Я же тут весь день… и чтобы из-за каких-то ворот… Стучали, приближаясь, копыта. Из глубокой лужи, заменяющей так и оставшийся в планах ров, повысовывали рыльца встревоженные лягушки. - Подождем, - медленно сказал молчаливый стражник, прослеживая напряженными глазами за тем, как иноземная карета становится все больше и больше. - Допросим, зачем в Денерим пожаловал, а там и… - Нет, нет! – запротестовал Бевин, - Вы только пропустите, а дальше я с ним сам. - Не положено. - Положено! Приказ Королевы! Подействовало! Вратавые сторожи притихли и переглянулись, решая, стоит ли теперь осторожничать. Белобрысая причина их сомнений, кивнув со всей важностью, на которую только был способен, добавил: - И Короля. Королевский приказ, а вы пренебрегаете! Плечи стражников поднялись и опали, ворота остались открытыми. Лягушки испуганно попрятались, лужа подернулась рябью, а Бевин едва успел отскочить в сторону, чтобы не угодить под копыта и колеса. Пыль на дороге осела. Карета замерла. Мужчина-возница с обвисшими, как у старого мабари, щеками, выжидающе уставился на молодого храмовника, а тот замер в замешательстве. Ведь там, в карете, его земляк и его ровесник. Сын достопочтенного Эамона и маг, обучавшийся долгое время в Тевинтере. Вот и думай, Бевин, как к нему относиться и как его принимать: как юного господина, как мага, к которому он, храмовник, приставлен, или все же, как ровесника? Где-то за спиной сомкнулись створки и лязгнул засов. От этого звука исполнитель королевского приказа вздрогнул и вдруг, неожиданно для самого себя даже, поддался благому порыву: ему захотелось открыть перед прибывшим дверцу кареты, подать ему руку и помочь спуститься. Сын эрла все-таки, аристократ… К несчастью, дверь у рессорного тевинтерского экипажа имелась только с одной стороны - Бевин ринулся обходить карету. Да так стремительно, что едва не угодил под ноги заволновавшейся лошади. - Ну куда, куда?! – прикрикнул на него с козел вислощекий, натянув вожжи. - Ну ты еще под брюхо кобыле залезь! Карету позади обходят, ты не ученный что ли? Бевин насупился, досадливо поджал губы и пошел обходить карету, как ученный. Спиной он чувствовал, что стражники у ворот смотрят на него. Смотрят и посмеиваются. Но самое обидное было то, что этому, аристократу, ради которого он тут терпит усталость, голод и насмешки, совершенно не понадобилась помощь. Коннор Геррин – а это имя Бевин слышал еще в самом детстве и оттого запомнил сразу же – самостоятельно отворил дверь и откинул подножку, сошел на землю очень изящно, и совсем без скованности движений, которая появляется после долгого и утомительного пути. Бевин смотрел на него и не осознавал, что замер на месте, как вкопанный. У него был целый день для того, чтобы пофантазировать, каким будет этот сын бывшего редклифского эрла, какие растут на его голове волосы, и в какую улыбку складываются губы. И все равно всех представлений не хватило. Холеный. Куда приятнее на вид чем сам Бевин, хотя тот считался чуть ли не красавцем, любимцем местных девиц. Коннор ничуть не уступал ему в росте, но был уже в плечах. Лицо у Коннора меньше, подбородок острее, а шея длиннее. И волосы... не те, что, как у Бевина, постоянно прилипают ко лбу, - совершенно особенные волосы цветом своим напоминающие о зрелых до треска тыквах, которые так сложно и так приятно было вырастить в Редклифе. Коннор Геррин - наследник эрла с магическим даром, перечеркнувшим всю его судьбу вместе с титулом и светскими приемами, на которых он так явственно представлялся королевскому храмовнику. Коннор Геррин… Была в нем… необычность какая-то, которую он, простяк, не в состоянии угадать. И Бевин готов был уже что-то сказать, что-то пояснить и поприветствовать столь долгожданного, столь впечатляющего юношу, как вдруг споткнулся о его взгляд. Коннор смотрел на него со странным выражением – с недобрым, как показалось встречающему. И еще показалось, что маг из рода аристократов изучает безвестного земляка пристрастно, презрительно, свысока: наверняка с самого детства он знает с какой стороны надо обходить карету и никогда не полезет кобыле под брюхо. - Чьим бы Вы сыном ни были, господин маг, - заговорил Бевин резко и без приветствий, сделав вид, что давно уже позабыл имя этого надменного не земляка ни разу – чужака, - Вы нуждаетесь в сопровождении служителя Церкви во избежание… - Вы имели в виду Надсмотрщика, сэр рыцарь? – прервал его дутую речь Коннор и продолжил рассудительно. - Давайте-ка просто пойдем рядом? Или Вы боитесь, что я могу навлечь на город чуму, всего лишь пройдя по улице? Может, Вам спокойнее будет связать мне руки? Так вот они. - Не борзейте, - ответил Бевин как деревенщина и этому же смутился. - Вы не в Тевинтере. - Не в Тевинтере, вот и подумал, что здесь, возможно, магам до сих пор руки вяжут. - Не вяжут. Убивают сразу. Без лишней возни. И Бевин сердито отвернулся, удивляясь, каким стальным и низким может быть его голос. Голос настоящего храмовника. Наконец-то довольный собой, он зашагал, вздернув круглый подбородок к темнеющему небу. - Ну? – ровно спросили ему вдогонку. - Так что же Вы? Робеете? Или меня Ваша совесть так выручила? - Приказ Королевы. А будь моя воля… - То есть Вам меня сказано… защищать? Голос не отдалился, а это значило одно – господин маг шел следом. Его проводник задумался, можно ли считать это маленькой, но все же победой? - Да. - Меня. Защищать. - Да. - А если ценой жизни? Жаль, что Бевин шел впереди и ни разу не обернулся: Коннору любопытно было бы следить за сменой выражения на его лице. Он кивнул, задумавшись лишь на мгновение. Или не поверил, что такая ситуация вообще может произойти? - Да. Да! - Не верю. Чтобы храмовник… - Я храмовник, но никогда не вру. Бевин нахмурился: казалось бы, произнес достойнейшую фразу, а все равно почувствовал себя недалеким, бесхитростным простофилей. «На по-о-ост…» - перекликались стражники на стене. Солнце совсем сползло, и видно его теперь было разве что с верхушки форта Драккона. И сейчас форт этот отчего-то не заставлял биться сердце Коннора сильнее, как тогда: ему, шестилетнему, и близко не разрешали подходить к могучему, мрачному, но такому манящему строению, зато разрешали держаться за отцовский пояс, и крутить рыжей головой во все стороны, глазеть на Город. За тот десяток с лишним лет, что прошли со дня его последнего визита в Денерим – все изменилось. И кварталы, и улочки. На торговой площади, которую он видел, поднимаясь на цыпочки, из окна отцовской усадьбы, не было больше тех узких, похожих на игрушечные, деревянных лачуг. Зато были новые - поднявшиеся на месте сожженных, разрушенных в Год Мора домов. И построили их, на манер тевинтерцев, из камня. Но вскоре все они пропали из поля зрения вместе со знакомой рыночной площадью. Перекличка стражников сделалась далекой-далекой, а потом и вовсе стихла. Коннор понял, что ведут его совсем не в поместье достопочтенного Эамона. Может быть, отец ждет его во дворце? Или, может быть, этот храмовник… - Ничего я с тобой не сделаю, - вдруг сказал его проводник, не обернувшись и не воспользовавшись на этот раз почтительным обращением. - Я за тебя головой отвечаю. Позади молчали. - Да если бы я что и хотел тебе учинить, то давно бы уже… И не шел бы ты сейчас за мной, весь такой чванный. Позади продолжали молчать. И в молчании этом Бевину чудилось насмешливое «Ну так попробуй; только болтать поди и умеешь, балабол деревенский!» - Дурак! – от злости и обиды Бевин пнул ногой пустое ведро, оставленное у колодца, что попался им по дороге. Едва не запутался в полах своего храмовьего облачения и не заметил, как Коннор поднял опрокинутую посудину и осторожно поставил обратно, как было. Бевин горячился и все не находил способов – ну как, как можно дураку такому доказать, что он, Бевин, заслуживает доверия и уважения; и не заслуживает этого обидного снисходительного молчания?! Они же почти ровесники, они же оба родом из Редклифа и могли бы коротать путь за разговором о спелых редклифских тыквах, таких же рыжих, как… А впрочем, разве будет сыну эрла такой разговор интересен? …Шли молча и медленно: Коннор боялся, что этот правдивый встречающий рано или поздно заведет его в какую-нибудь хорошо спланированную западню, а Бевин страшился, что маг от недоверия бахнет ему в спину чем-нибудь обжигающим и удерет, а потом еще и нарвется на настоящие неприятности, вот что он тогда Ее Величеству скажет? Никто из них так и не проронил ни слова до тех самых пор, пока Коннор не оказался наконец во дворце, в отцовских объятиях. Тогда он извинился перед Эамоном за столь позднее и хлопотное прибытие, обернулся к своему проводнику и поблагодарил его. Не потому, что ему так хотелось. Из вежливости. … А потом в деревеньку пришли те, у кого вместо глаз – прорезь забрала. В тот же день все друзья Скитальца умерли, потому что никто не выдал места, куда Скиталец ушел, а взялись за факелы и вилы, чтобы этих, в доспехах, прогнать. Дед тоже Скитальца не выдал и взял вилы. И тоже умер. А раньше он гулял во дворе вместе с козами. Ходил по зеленой траве до дома. Теперь ни деда, ни коз. Трава превратилась в грязно-красную истоптанную подстилку, дом – в горелые развалины. И Юльта смотрела на все это. Смотрела молча. Не плакала. Пошла вперед, босые пяточки перестали быть розовыми, измазались в чужой крови. Наступила на мягкое и остывшее, едва узнала в этом грузного соседа-кузнеца и, вскрикнув, отпрыгнула назад и наткнулась спиной на человека. Живого и теплого. - Не смотри, - сказал человек. - Я буду смотреть. А ты отвернись. Она отвернулась. Уткнулась лицом в яркую, ярче ягод малины, ткань. Впервые она видела, чтобы кто-то носил такие причудливые юбки. - Никогда не думал, что буду искать на месте боя кота. Нет его. Убежал, наверное. Юльта молчала. Если бы не он - теплый человек в причудливой юбке – она лежала бы здесь же, рядом с посеревшим соседом-кузнецом, растоптанная, покалеченная. Мертвая. - Вот зачем я тебя послушал? Нельзя тебе тут. И не отыщем мы кота твоего. Тут человека-то сложно найти, не то что… Давай я тебя на плечи возьму. И он поднял ее и усадил себе на плечи. Юльта, испугавшись внезапной высоты, вцепилась в его волосы. Мягкие, слегка кучерявые, они так понравились Юльте, что она ненадолго забыла об окружающем ужасе, снова и снова зарываясь в них пальцами. - Каллен! – другой человек в яркой юбке неприятным голосом позвал ее спасителя, и девочка сжалась на его широких, одетых в доспехи, плечах. - Что ты с ней возишься? Выходим! Каллен ничего не ответил, будто и не услышал приказа. Только вздохнул, сказал тихо: «Держись», и пошел куда-то. Юльта крепче ухватилась за короткие мягкие волосы. Каллен шел, а она все смотрела вниз, и чуть-чуть - по сторонам. Подарок Скитальца - игрушечный рыжий кот лежал на спине, раскинув тряпичные лапы. Теперь он был весь черный: кровь пропитала его насквозь от морды до хвоста, да так и запеклась. Из разодранного брюха некрасиво вывалились соломенные внутренности. - Он мертвый, - сказала Юльта, и это были ее первые слова за много часов, - Он тоже мертвый, тоже… - Да, - виновато отозвался ее спаситель. - Но мы с тобой живы. И будем жить долго. … С того самого их разговора прошло уже двое суток, а он так и не вернулся. Пешеходный караван уже давно двинулся дальше, в Редклиф, а он, кажется, и не думал возвращаться. На третий день Хоук не выдержала и отправилась его искать. К чести Фенриса, он не впал в яростную лихорадку от всего услышанного. Не стал искать виноватых и кидаться проклятиями. Он просто ушел, как уходил всякий раз, застигнутый потрясением. Уходил, чтобы не причинить ей вред. Ни словом, ни делом. Прятаться в долине было сложно и бессмысленно. Фенрис и не прятался. Все равно сегодня-завтра Хоук его найдет. Она всегда его находила. Эльф, остывший, собранный благодаря паре дней одиночества и готовый к своему нахождению теперь, еще раз огляделся. Сухая земля виднелась проплешинами среди слабой, жидкой травы, больше похожей на наземный мох. Эдакое зеленое рванье на бледном землистом теле. Фенрис взглянул в сторону склона, за которым пряталась знакомая поляна с тихим, прозрачным, как слеза, ручьем. Вернуться самому? Он хмыкнул и потянул из-за спины меч. Ясное лезвие, которому неведомы были сомнения, поймало своим ровным боком и отразило молоком сгустившееся небо. И, словно желая стряхнуть эту густоту и вернуть оружию ясность, хозяин двуручника замахнулся и со свистом резанул воздух. Он представил, что разрубил пополам то проклятое зеркало – дверь в пристанище непрошеного гостя. Вот только гость все равно остался и живет сейчас не где-нибудь, а в… Сцепив зубы, Фенрис принял боевую стойку. Первая позиция. Вторая позиция. Свист. Рассеченный воздух. Он не устает. Он молод и силен. Сам по себе: в его теле теперь ни капли магии. …Зато в теле Хоук ее как никогда много. Остроконечная тяжесть в руках – его, воина, сила и гордость. …Но ни сила, ни гордость не смогли защитить его от Ритуала. А Хоук смогла. И теперь она… Удар. Воображаемый противник увернулся. Удар. Отражение. И не ясно, как именно его воображать, ведь в распоряжение противника угодило самое красивое, самое влекущее лицо… Вероломный демон! Серия ударов. Кисти Фенриса вращались с бешеной скоростью, меч превратился в смертоносный веер, а искромсанный воздух ревел, точно от боли. Фенрису виделось, как он, жалко беспомощный, стоит посреди сияющего и красного, а там, в глубине Хоук договаривается с Древним Богом о его спасении. Как Существо улыбается своей огромной пастью. Как Существо растягивает человеческую душу, чтобы в ней уместиться. Как Хоук… - Будешь так стараться – сломаешься, - донеслось вдруг из-за спины. Фенрис и подумать-то ничего не успел, а его тело уже разворачивалось, и меч поднимался навстречу голосу. Уже не видение, не выдумка – живая Хоук смотрела на него с улыбкой, и невыносимо было осознавать, что ни глаза, ни улыбка не принадлежат теперь Хоук полностью. И ему, Фенрису, не принадлежат. Ярость к созданию, вторгнувшемуся в неприкосновенное и желание вернуть себе ту, что должна принадлежать только ему до того заполнили его рассудок, что Фенрис даже забыл опустить меч. Ему напомнили… Он и вообразить не мог насколько сильной может быть хватка Хоук. Это была не хватка женщины, и даже не хватка человека. Будто когтистая драконья лапа обхватила его локоть и сжала до хруста, до болевой судороги, враз ослабившей пальцы. Меч полетел в невзрачную траву. Фенрис, не готовый к сопротивлению, вскинул ошеломленный взгляд на Хоук, но тут же потерял ее из поля зрения. И увидел небо. Густое, как скисшее молоко. Как легко у нее получилось не оттолкнуть даже, а просто взять его и одним рывком отмести в сторону, словно тряпичную куклу. Физическая сила Хоук несопоставима была с натренированностью и мощностью поверженного война… Тогда как же?.. Ей сделалось жутко от осознания. Она была лишь сторонним наблюдателем за своими немыслимыми действиями и против воли же наступала сейчас на сбитого с ног Фенриса и в ладонях у нее холодело: стихийное заклинание рождалось на кончиках пальцев, само по себе. - Что…ты…творишь! – вся дрожа от усилия, Хоук одернула-таки руки и, прижав их к себе, подалась назад, точно под порывом злого ветра. «Он поднял на тебя оружие. Я защищался», - бесстрастно заметил Моран. - Ты подчинил! Меня. Подчинил! Ты…– у его вместилища сбилось дыхание, и она закашлялась, согнувшись и продолжая отступать. «Прости, но я никому не могу позволить причинить тебе вред. Ну никому, понимаешь? Твое тело сейчас и мое тоже. Обещаю, на тебе не будет и царапинки, пока я…» - Фенрис не сделал бы мне ничего плохого! «И я не сделал с ним ничего плохого. Видишь, поднимается. Живой и здоровый». И Фенрис действительно поднялся, даже вскочил, подхваченный жутью того, что он видел перед собой: одержимость Хоук свела ее с ума, и теперь она говорит с тем… гадом, с той… тварью, что терзает ее изнутри. «Прости! Прости, пожалуйста, я всего лишь хотел обезопасить, я…» - Какая трогательная забота, - Хоук через силу выдавила смешок. - Не делай так больше. Я смогу разобраться и без твоих… фокусов. «Я же ведь только…» - Моран! «Хорошо… Я понял. Хорошо. Никогда больше». Мягкий детский голосок упал в пристыженный шепот. Хоук даже показалось, что Моран по-мальчишечьи всхлипнул. - Ладно, - сжалилась она наконец. - А теперь, сопляк ты древний, извинись перед Фенрисом. «Но он же меня не услышит!» - Ничего. Я передам. И тут Хоук встретилась с ним глазами. Разгоряченная разговором, она и не заметила, когда Фенрис успел подойти и оказаться рядом, только руку протяни. Он молчал. И Хоук не нашла сразу способа, как ему все объяснить. - Что… - сдвинув брови, Фенрис захотел спросить нечто важное, но одержимая избранница прервала его и заговорила быстро и сбивчиво: - Это вышло… случайно и глупо. Этот парень… Моран и мысли-то мои не читает без разрешения, а тут он просто испугался за меня и… Он не хотел. Он просит прощения. Густое, тяжелое небо заворчало. Хилая трава припала и прижалась к земле, как прижимается слабый к сильному, ища защиты. Фенрис должен был защитить ее. Защитить тогда, в Горелой тевинтерской Башне. Защитить сейчас и быть с нею рядом, а не сбегать на многие дни, трусливо, как волк, поджавший под себя хвост. Он мотнул головой и отчаянно посмотрел магессе в глаза, взяв ее лицо руками. - Что мне сделать, Хоук? Что мне сделать, чтобы тебя вернуть?