Ферелден. Найти и потерять

Ему было всего двенадцать, когда он, взволнованный, но твердый, как каменная статуя, стоял перед Тамассран. Он боялся, что его сочтут хилым, что его отборная родословная мало заметна и в теле, и в выправке, поэтому не смотрел на Тамассран. А она, напротив, смотрела на него долго и пристально, а потом сказала: «Возьми свой меч, карашок». И он взял. И тяжесть, что легла ему на руки стала для него самым желанным облегчением. Теперь он, имекари, не то, что безрогий – у которого лоб-то еще не чесался! – стал карашоком. И пальцы его еще коротки для полного обхвата рукояти, но уже крепко держат свой первый, свой единственный на всю жизнь меч. … который он потерял на следующий же день. Хотя сам-то был уверен, что и не потерял его вовсе, а оставил во время первой своей тренировки всего на мгновение, чтобы освободить руки и помочь карастэну погрузить пушечный механизм на корабль. Вернулся – а меча словно и не было на свете. Подумать на кого-то из своего тренировочного отряда он так и не посмел, ведь каждого из них, таких же молодых и безрогих, он с гордостью и по-взрослому называл «кадан». Измученный поисками, обезоруженный, обесчещенный кунари сдался и понес свою голову к Тамассран. Оказалось, что никто, кроме самого Аришока не в праве его, обреченного, судить и карать: пробыв карашоком всего один день, его не успели принять ни в один отряд и ответственного командующего над ним не было. Значит, только Аришок… Он видел Аришока всего однажды и мельком. В толпе, в облаке пыли под ногами уходящего отряда. Они шли брать Сегерон. Весь, до последнего клочка земли. - Неэраа атааш, Аришок! Атааш! – крикнула крепкая женщина, щуря глаза от яркого солнца. - Неэраа атааш! Анаан, Аришок! – крикнул серокожий ремесленник, и клич его повторили еще несколько голосов. И сам имекари вдохновенно кричал, тогда он еще не был карашоком и не терял то, что для всех карашоков становится важнее души и важнее жизни. Жизни, которая теперь в руках Аришока, и когда он с отрядом вернется… Теперь существование юного кунари превратилось в сплошной кошмар. Тренироваться ему запретили, а учиться он перестал сам. Долгие дни не смыкал глаз и почти что не ел, все чаще выходил на дорогу – смотреть, не показались ли на зеленом горизонте по знакомому выстроенные ряды карастэнов. Шли дни, недели, месяцы… Не шли даже – убийственно тянулись, текли густым расплавленным свинцом по камням. К нему даже закралась постыдная надежда: может быть, Аришок не вернется? Как и тот, что был перед ним. Не вернется никогда... Надежды не оправдались. Аришок вернулся с победой; чужаки-сааребасы покинули остров, ушли на кораблях в свою столицу. И теперь имекари обреченно слушал, как хрипло и радостно открывались ворота. Он не пошел своей судьбе навстречу. Не потому что был трусом, а от изнеможения, что настигло и теперь только увеличивалось с каждым шагом Аришока, приближающим имекари к бесславной смерти. И пусть десятки поколений бравых предков гордятся своим нерадивым выродком... Имекари ждал Аришока в комнате для учений. Запахи бумаги и чая впервые казались ему такими пьянящими и тяжелыми. Хотелось закрыть глаза, да так и заснуть, сидя на полунабитых подушках. Заснуть, а там хоть режьте его, хоть убивайте. Не страшно. Кунари вообще не боятся смерти, а этот… Он не будет просить пощады: его народ этого не понимает. Не поймет и Аришок. - Он здесь? – спросили за дверью, и в следующий же миг она распахнулась, откинулась в сторону тонкая стенка полупрозрачной ткани. - Который из них? Аришок шагнул внутрь. Какой он высокий; какой загорелый. Или у него кожа сама по себе такая… особенная? Провинившийся имекари не сразу заметил позади широкого плеча вошедшую следом жрицу. Она молча посмотрела в его исхудавшее лицо. Нужно было выпрямиться и стоять, как пару месяцев назад он стоял перед Тамассран - твердый, как каменная статуя. Получилось совсем непохоже – он поднялся и теперь стоял, ухватившись за стену. Да еще и пошатывался, как одурманенный. В одинаково темных глазах соучеников-каданов не было ни капли сострадания – скорее напористое любопытство. Жрица скорбно опустила голову. Повинуясь жесту Аришока, они в мгновение ока закрыли дверь снаружи, и по лестнице застучали удаляющиеся шаги. Имекари перевел дыхание – хоть свидетелей не будет… - Где твой меч, карашок? Карашок, давно недостойный этого звания, сам поразился, как ему хватало смелости не сводить взгляд со своего военного предводителя. Ну какой он высокий; как смотрит пронзительно. Как от него пахнет ветром и дорогой… Карашок бы все отдал, чтобы пойти за ним в бой, чтобы просто быть в рядах его армии. И если бы не потерянный меч… - Его отняли в битве? – спросил Аришок. - Нет. - Значит, ты не трус. Ты продал его? - Нет! - Значит, не предатель. Какой шершавый, какой приятный у него голос; как хочется услышать его боевые кличи, как хочется подчиняться его приказаниям. - Потерял, - коротко вымолвил имекари, хотя ему хотелось рассказать все и сразу, потому что стыдно и невыносимо жить с такой тяжестью на сердце – ведь он пожелал смерти своему вождю… - Но я все равно предатель! Я надеялся, что Вы не вернетесь! Накажите меня и за это тоже! Аришок встал с ним рядом, а он, жалкий дафраси, трусливо зажмурился. Ощутив на безрогой голове большую ладонь, непроизвольно присел, хорошо еще, что не упал на колени. А может быть, следовало? - Я не собирался тебя наказывать. Я и не стану тебя наказывать. Нет причин. Еще не веря в реальность услышанных слов, имекари продолжал жмуриться. Аришоку понадобилось потрепать его по волосам и повысить голос, чтобы юнец пришел в себя. - Ищи свое оружие, карашок, - сказал он, когда тот наконец поднял на него затравленные глаза. - Ищи, даже если думаешь, что надежды на успех не осталось. Исчезла тяжесть смиренного страха, исчезла тяжесть большой руки большого вождя, и пришло колоссальное облегчение. А вслед за ним, безжалостно быстро, нагрянула тенистая и сырая, как джунгли, безнадежность. Ну где же он будет теперь свой меч искать? Это же все равно, что утонувшую щетку для рогов в морской пучине высматривать. Нет, он не страшится ни сложной задачи, ни уязвленной гордости бойца кунари, ничтожного в своем безоружии. Но содрогается от мысли, что вся его жизнь пройдет в поисках, а он так и не успеет сразиться во славу и благо своего народа, ринуться в атаку по громогласному приказу своего предводителя. Предводителя, который пощадил провинившегося и вернул ему смысл; предводителя, с такой причудливой кожей; и от которого так пахнет железом и ветром. Чудные запахи. Аришок, храня долгое молчание, терпеливо выдерживал на себе слишком уж мечтательный для молодняка взгляд. Потом отступил и, оставив этот взгляд за спиной, направился к выходу из учебной комнаты. Одновременно вдохновленный и обескураженный имекари сам не ожидал, что произнесет это вслух: - Хорошо Вам говорить. Вы точно свой меч никогда не теряли. Аришок остановился вдруг на мгновение. Но ничего не ответил. … Скоро Триумвират дождется прибытия третьего лидера и поставит его перед фактом – одного Сегерона недостаточно: мир на огромном материке за морем требует вмешательства и порядка, а прежние союзы давно себя отжили. И Аришок не ответит ничем, кроме подтверждающего согласия и доложит о готовности войск. Разве могут «руки и ноги» бездействовать, когда «сердце» рвется в бой, и когда «разум» настроен на битву? Он сколько мог оттягивал эту войну и теперь будет утешать себя одной-единственной мыслью: Ферелден – самый южный из рубежей будет завоеван последним. Азит тал иб. Да будет так. … Провинцию Кеймен Бри называют так только в казенных бумагах. А по-привычному, по-местному – Бри. Просто Бри. На единственной во всей провинции площади круглой и потрескавшейся, как сухая старческая ладонь, народу собралось видимо-невидимо. И не столько, чтобы послушать отчаянного мага, забравшегося на вещательный помост, сколько посмотреть, останется ли он живым после такой выходки. Храмовники в Бри водились презлющие. - Под непосильным грузом налогов вы отдаете им последнюю свою монету и за что? - этот, на помосте, кажется, лишен был страха – говорил в полный голос. - За то, чтобы они сковали меч поострее и умертвили всякого из ваших детей, едва разглядев магический дар? Оказывая им поддержку, вы желаете подкормить их и без того пузатое самомнение? Утвердить их влияние, чтобы прикрываясь им и служению Церкви, они имели право творить все, что вздумается? Так отчего, в таком случае, вы не начнете кланяться лесным разбойникам? Чем они хуже? Он говорил дерзко и эмоционально. Люди перешептывались и делились меж собой сначала опасливыми, но с каждым словом все более ясными взглядами: а смельчак-то все верно подметил. Провинциалки, молодые и зрелые, заливались к тому же кокетливым румянцем – ну до чего же хорош! - Разве хваленные ваши храмовники помогли вам вылечить хворь? Это они год за годом спасали ваш урожай от засухи, стягивая небо тучами? Он говорил просто и убедительно. Хорошо ли вам живется, почтенные хлебопашцы, без целителей и магов? Без тех, кто сейчас обречен на смерть и при жизни не успел насладиться счастьем: поднадзорные маги лишены были свободы, свободные – доверия; не то, что разговаривать – к ним в дома-то боялись заходить, вдруг у них там демонская пасть вместо камина, а в ночных горшках чуть ли не штормы вихрятся? Разве заслужили они все это? И разве не заслуживают они сейчас поддержки большей, чем те, которым крестьяне отдают последнюю свою монету? Толпа забурлила, как подогретое молоко. Теперь уже никто не осторожничал, не смущался говорить вслух: «и то правда», «точно, был у нас такой – молнии от домов отводил, теперь пойди такого найди», «и мазь против чесотки дочке моей варил», «а храмовник один недавно ее прямо за то самое схватил и ничего ему за это не было!» Толпа забурлила, и среди самых отдаленных от помоста рядов вдруг блеснуло, а потом неприятно скрежетнуло и, как скрежет, прозвучал низкий голос: - Полно, господа. Погудели и будет. Люди не вняли, напротив, ничуть не устрашившись храмовника, обступили его и сомкнулись в тесный круг. - Расступитесь! В сторону, иначе уйдет. Мне нужно разобраться с этим… Его оборвали, схватив за руки. Из толпы донеслось ободряющее: - Держи храмовника! Пусть маг говорит! - Пусть бежит лучше! К этому-то сейчас дружки придут. - Шпарь, сударь! Храмовник, отпихивая руки взбаламученной людвы, встретился глазами с отступником-заговорщиком. Тот ухмылялся, слегка прищурясь. - Это же… Это же тот!.. Тот самый! – взорвался рыцарь Андрасте. - Схватить! Скрутить! Увести! С дороги, ну, вы!.. С неугасимыми возгласами он все пробирался к помосту, затягиваемый толпою, точно трясиной. Захлебывался, тонул в ней и вновь вырывался, и вновь захлебывался. Все реже ему удавалось ухватить взглядом презрительный и насмешливый прищур мага – все чаще обзор ему закрывали широкие лбы и простоволосые затылки. Тем временем маг, по-видимому, победивший, потихоньку слез с помоста и отправился прочь. Люди сторонились его, делая вид, что уступают дорогу для быстрейшего отступления ради его же блага. Но все-таки сторонились. И Андерс их не винил. … Сначала он бежал, но потом пришлось перейти на шаг, потому что в боку резало, будто ножом, а в горле пересохло. Давно уже он перестал быть тем сбежавшим из Башни юнцом, способным уйти от погони играючи, вдоволь накорчив преследователям рожи. Теперь же за плечами его были не только мелкие пакости и дерзкие побеги, а одно огромное, прогремевшее на целый свет преступление. Кровопролитное, тысячу раз богохульное, острой крайностью своей отвергающее всякие компромиссы и оттого такое убийственно обнадеживающее. И Андерс уже не мальчишка, умилительный в своем бунтарстве, а разжигатель войны. Который был совершенно уверен, что поступки его справедливы, и он докажет это. И, если не найдется подручных магов, он будет поднимать население. Потому что Справедливость… Он остановился в одном из закоулков, чтобы перевести дух. Площадь осталась далеко позади, но покинуть провинцию ему следовало как можно скорее. И выйти в поле – там рыцари Бри его ни за что не догонят. С каждым днем на его поиски отправлялось все больше храмовников, и с каждым же днем шаги его становились все медленнее. Если бы Андерс боролся только за самого себя и собственную шкуру – давно бы уже остановился и упал прямо в руки церковников с их светлыми песнями и солнечными клеймами. Но он же ответственен… Но кто же, если не он? Да разве позволит ему Справедливость? И раз уж начало положено, нужно идти до конца. Нужно идти… Повинуясь этому стремлению, он прошел еще несколько шагов – и стал. Чувство, давно им не овладевавшее, и почти что уже позабытое пронзило его изнутри: оскверненная кровь перестала быть всего лишь частью его организма и, будто ожив, зашипела, зашептала: «Обернись! Обернись…» Серостражевое чувство «близкой скверны»… Андерс был готов увидеть кого угодно, даже оскаленную морду порождения тьмы непонятно зачем и как оказавшегося здесь, в провинции Бри, в закоулке. Он был готов увидеть и Страуда, и этого заносчивого клювоноса Хоу, и младшего братца Хоук и даже ферелденского Командора… да он и рад был бы видеть любого из них. Однако, обернувшись, он не испытал ни радости, ни страха. Лишь некоторое удивление и озадаченность: он ведь узнал! Узнал, но никак не мог вспомнить имя той, кто предстала перед ним так внезапно и несвоевременно. Жаклин? Жаннетта? - Ты загнал себя в тупик. От слов ее и голоса, который лился ровно и тяжело, как железный песок из ладоней, ему вдруг стало не по себе. Он обернулся вновь и оказался лицом к лицу с влажной стеной, сложенной из крупных, грубо отесанных валунов. И как он раньше этой стены не заметил? Так всегда бывает. Надежды и мечты, ясная прямая дорога, решительные непоколебимые шаги – пока не упрешься лбом в глухую каменную стену. - Что, - Андерс посмотрел на магессу из Стражи поверх собственного плеча, с содроганием ощутив, как невыносимо встречаться с ней взглядом, - ты тоже за мной? Не сходя с места, женщина повела головой, исполнив жест, в равной степени означавший и «да», и «нет». Ее загнанный в тупик собеседник едва сдержался, чтобы не отступить на шаг, а то и на два. А через мгновение все вышло наоборот - в спину Андерса точно ледяной ветер ударил, и он с порывом отшатнулся от стены: за ней, скрежеща зубами и доспехами, в опасной близости пробежали те, кто теперь волновал отступника куда меньше, чем… эта. - Речи твои вдохновенны, но бесполезны. Стадо овец редко может вразумить флейта пастуха. А вот собачьи зубы – могут. Голос ее звучал, словно зов. Его кровь откликалась на этот зов, его разум откликался на этот зов, даже сам его Дух откликался на зов… Ноги не могли от нее убежать, а руки – взяться за посох. Или это такое наваждение? Магия? Андерс взялся за посох. Да, наваждение… Женщина, проследившая за его движением со спокойствием усмиренной, лишь ровно продолжила: - Одного твоего посоха - мало. И враг твой – не я. Оба мы это знаем. Идем. - Я знаю только то, - сказал Андерс, - что ты вконец сбрендившая. С самого начала ты мне такой показалась, но сейчас… И никуда я с тобой не… - Как! – потрясенно грянула до сих пор хладнокровная магесса из Серых. - Ты отказываешься? Андерс не понял. Он вообще плохо сейчас соображал, и смысл обращенных к нему фраз ускальзывал, терялся за шевелением тонких губ и остротой зеленых, как тина, глаз: все силы шли на то, чтобы сохранить прежнее выражение лица. - Да, - предположил он осторожно. - Но я не отказался бы от объяснений. Объяснений маг так и не услышал, зато увидел, как женщина в одеянии Стража направляется прямо к нему с неясным намерением. В следующий миг пальцы ее, чью неженскую твердость можно почувствовать даже сквозь клепаную перчатку, ухватили его под подбородок и вскинули ему голову. - Пусть я и говорю с тобой, но твой взор остается ясным. Немыслимо. Андерс, изумленный своим нежеланием сопротивляться, сдавленно усмехнулся: - Знаешь, от такого напора любой мужчина… - Имя?! - Я не запомнил. Жаклин? Жаннетта? - Твое имя. Назови. - Андерс. Страж отпрянула. Белый грифон на ее груди то вытягивал шею, то опускал голову: она глубоко и часто дышала. Голос ее звучал, словно зов – теперь уже сбивчивый, теперь уже глохнущий. - Ты же маг, Андерс. И внутри тебя - скверна. Ты должен был сойти с ума от одного моего взгляда! - Свести меня с ума и не такие пытались. Я щелкал их, как орешки, поверь, - он ухмыльнулся теперь уже широко и от всей души. Приятно было сознавать, что не он один находится сейчас в обезоруживающем замешательстве. Магесса не слушала. Задумчиво покусывала губы. И Андерсу интересно было замечать необычность этих губ. Верхняя – тонкая, как ниточка, нижняя – как яблочная долька. А еще высокие острые скулы. «Фазаньи лапки» вокруг глаз. Сколько ей лет? - Что у тебя за цель, маг? - Что? – он отвлекся. - Я спрашиваю, что за причина загнала тебя на помост и вынудила говорить слова, за которые сейчас сносят головы? За ее плечом, где-то далеко в закоулках что-то блеснуло. Следуя один за другим, как блестящие муравьи, промелькнули не прекратившие поиски храмовники. От стен эхом отскакивали их раздраженные, разочарованные голоса: «Ушел! Улизнул, гад! Усилить стражу! Всем на патрулирование!» Дослушав эхо, Андерс сокрушенно мотнул головой: - Мы почти проиграли. - Вы? - Да. Мы, маги. Такие же, как ты, между прочим. Хотя нет… ты же у нас Серый Страж. Тебя же кроме Мора ничего не волнует? - Так и есть, - ровно и безжалостно согласилась женщина с грифоном на груди. - Цели наши различны, зато путь – един. Если поможешь мне, Андерс, я сделаю все, чтобы вы… мы не проиграли. Непреклонный революционер хмыкнул: - У тебя что, личная несметная армия под боком? - Нет. Не под боком – под Неваррой, на Глубинных Тропах. Голос ее прозвучал, словно зов. Словно пьянящий и отрезвляющий призыв идти вслед за ней, призыв бороться. Призыв победить. …Он потерял бездну времени. Его дороги спутались, как требуха в животе великана. Его ноша гнет к земле, а разделить ее не с кем. Так было… Пока он не встретил ее и не оказался здесь – в катакомбах перед входом в Глубинные Тропы, где сотни магов – из Серой Стражи и нет – называли его спутницу госпожой, иногда прибавляя «Джанека». И где его, Андерса, встречали, как брата. Горячо и слегка фанатично. … И сейчас о том их разговоре «втроем» никто и не вспоминал. Вспоминать было не нужно и некогда: они бежали. А ведь какую-то сотню шагов назад они вышли к мутноводному продолжению того самого ручья, который теперь и за небольшую речушку сошел бы. Журчащая дорожка наверняка уведет их в нужном направлении: скорее всего ручей не уходит под землю, а впадает в Каленхад, и от голода они теперь вряд ли умрут: между мокрыми пестреющими камнями то и дело показывались темные рыбьи спины. И вот же он – повод хоть немного расслабится, так нет… «Ой, знаешь, - сказал Моран ни с того ни с сего, - а за вами погоня, похоже…» Но даже после этого они побежали не сразу. Фенрис прислушался, не услышал в шуме ручья и возне предливневого неба ничего угрожающего и отмахнулся от обеспокоенной Хоук: - Нет поводов для беспокойства. Я бы обнаружил преследование. Та все же оглянулась с опаской и огляделась. Чахлые кусты, невысокая обессоченная трава – даже укрыться в случае погони негде. - Моран предупредил об обвале на дороге и оказался прав… Это ли не повод для беспокойства? - Меня больше беспокоит, что ты веришь демону больше, чем своему… - Фенрис запнулся. - Чем мне. «Я не демон! И я не шучу. За вами правда гонятся. Всадники, - детский голос полон был такого неподдельного ужаса, что если бы упрямый эльф его услышал, ему наконец-то тоже стало бы не по себе. - Всадники! Да ты и сама убедишься, только ухо к земле поднеси!» Ложиться на землю и прикладывать ухо к земле даже не пришлось: издали донеслось дикое ржание гонимых лошадей. - Это еще не повод для беспокойства? – спросила Хоук у своего скептичного спутника с такой вкрадчивостью, что тот не только не пожелал отвечать, а вдобавок еще и невозмутимо отвернулся. А где-то позади всадники все не сворачивали со своего пути. И вокруг – ничего. Не спрячешься, хоть ты в землю заройся! Только бежать. Или в бой… «Их много, вдвоем не справитесь, - прочитал ее мысли Моран. - Хорошо вооружены. И лошади у них хорошо подкованы. Орлесианцы…» Ну и чего этим орлесианцам понадобилось от двух тихих путников? Может, они и не ферелденцы даже и просто гуляют тут вдоль ручейка… Просто гуляющие путники ускорили шаг. Хоук знала, до чего Фенрису отвратительно чувствовать себя травимой дичью и потому до последнего он будет оттягивать момент бегства – момент своего проигрыша любезному демону. То самое «до последнего» прожужжало в воздухе, плюхнулось в воду и тут же вынырнуло на поверхность – тонкая стрела с желтым оперением и бородатым наконечником. - Все еще нет поводов для беспокойства? – съязвила Хоук, и вместо ответа Фенрис схватил ее за запястье. И вот тогда-то они побежали. Сломя голову. Не разбирая дороги. Слушая нагоняющий не стук копыт даже – звук, будто в траву падают тяжелые острые камни. Сверток, с надежно упакованным в нем посохом, нещадно колотил по спине, двуручный меч сполз вниз и, натыкаясь на эльфийские ноги, мешал бежать. И некогда оборачиваться. Остается только слушать. Лошадиное ржание. Свист стрел. По-охотничьему подгоняющие крики, сквозь которые пробивается сначала глухо, но потом громко и хрипло, возглас: «Живьем их! Живьем!» Их взяли в кольцо. В пестрое подвижное кольцо из черных, рыжих, белых лошадиных туловищ. С седел свисали петли арканов – для легкого и задорного взятия в плен - и ноги в красивых узорчатых сапогах. Лошади перестали ходить кругами, затоптались на месте – выдалась возможность посчитать всадников. Много. Как Моран и уверял. - Ну и шустрые же от нас бежали ножки! Шустрые, ой! - один из преследователей, весь облепленный железом, заговорил так низко и хрипло, что милейший акцент, характерный его стране, прозвучал отнюдь не мило – жутко. - Что, ножки, набегались? Басовитый – вероятно, начальник орлесианской конницы посмотрел на внушительный широколезвенный меч Фенриса с тем же видом, с которым смотрит огнедышащий дракон на факел осмелевшего рыцаря. - Хороши-и. И ножки у вас хороши. Протянуть не боитесь? – не сходя с лошади, он обошел настигнутых ферелденских беглецов кругом; каждое копыто продавливало в земле глубокую круглую впадину. - Нам бы такие ножки пригодились. И ручки, и глазки… И умишко, если не обидел вас Создатель таким добром. Не обидел? Значит, будете предложение слушать? Будете, будете. Ушки вот же они, а умишко – есть он, нет, поди угадай. «Мне явно везет с противниками-орлесианцами: сплошные ути-пути верхом на зверюшках», - напряженно подумала Хоук, и Моран даже усмехнулся этой ее мысли – усмехнулся беззаботно, куда только его недавний страх подевался? Да и вообще умеют ли бояться Древние Боги? «Главное – ты не бойся, - сказал, наверное, самый чувствительный из них, да еще и детским голосом. – Согласись на их предложение, и они вас отпустят. Не тронут. И не найдут потом. Смотри, они без собак даже». Собак при всадниках действительно не было: орлесианский отряд не был собран с целью преследования ферелденских путников, да и на боевую конницу едва ли тянул. Железное пузо было только у говорливого предводителя, на остальных не броня даже – тряпки! Изысканные, с пуговицами в виде ящериц, кусающих собственные хвосты, но все-таки тряпки, которые не уберегут и от самого незатейливого удара. До чего же самоуверенные эти орлесианцы, все без исключения моложе своего жутковато сюсюкающего лидера лет на десять – недавние мальчишки, которые редко дрались до крови и, не начнись война, пережили бы и железопузого, и Хоук вместе взятых. Вкушали бы праздную, сытую жизнь в тепле и холе, и щурились бы на огонь каминов под фамильными крестами, так нет, повскакали на коней и двинулись в родные земли Защитницы с теперь уже ясно какой целью: «Они… травить Ферелден скачут, - осведомил ее всезнающий (всезнающий?!) Моран. – У них в мешках… какая-то гадость. Вон, видишь, за седлами – мешки». Хоук отыскала один из таких мешков на свислом лошадином крупе и нахмурилась, Фенрис, проследив за ее взглядом и заметив в нем отголоски внутреннего диалога, задышал даже сбивчивее, чем после их безумного бега. Там, в ее голове, подцепленный в Тевинтере демон дает ей советы по спасению, а он, Фенрис стоит рядом и молчит. А вот басистый не молчал - дружелюбно двинул челюстью, изобразив улыбку, и продолжил в своей странной манере: - …и за жизнь вашу недорога цена получается: побежите на своих славных ножках в Денерим, утопите в тамошних колодцах мешочки, чего вам стоит? А жизни вам стоит! И расхохотался, довольный своим тонким, как ломтик плесневелого сыра, юмором. Очень тонким. «Я же тебе говорил! – радостно зашептал Моран. - Отпустят они вас. Только согласись и всё». Хоук завела назад руки, чуть согнувшись в жесте эдакого смиренного размышления. Фенрис заметил, как ее пальцы уцепились за веревку, стягивающую сверток с магическим посохом внутри, и сделал шаг в сторону, заслонив ее спину, дабы процесс освобождения чародейского оружия остался незамеченным. Он не станет ни о чем спрашивать, он не будет ни о чем жалеть, он просто предпримет то, на что рассчитывает Хоук, он распознает все ее немые команды и сделает все, чтобы именно он… Чтобы именно он оказался в итоге тем, кто прикроет ее и убережет в бою. Это сделает Фенрис, а не какой-то божок из зазеркалья. - Ну что же вы, дружочки, молчите? – пробасили с ведущей лошади. – Или все в свою удачу не верите? Мешки в руки и вприпрыжку до Денерима. Эй, Фабьо, Мануэль, проследите за соблюдением нашего дружеского соглашения. Потом – хоть на все стороны, при уверенности, что молчать будут. Ферелденские блошки… Уже сейчас молчите? Струхнули? Или такие благородные, что и помереть не жалко? «Хоук? – осторожно позвал ее Моран, будто собственными пальцами чувствуя, как под ними все слабеет, все расплетается сдерживающая магическую силу ворсистая нитка. – Ты что, собираешься…» «Они вздумали перетравить все местное население, - магесса не сводила с железопузого говоруна взгляда, и взгляд этот тяжелел с каждым мгновением. – Они хотят заразить воду в городах и деревнях, где женщины… дети…» «Но вам же необязательно выполнять их приказ! Неужели вы не справитесь с этим Мануэлем, и с этим Фабьо?! Одно только согласие … только иллюзия согласия выпустит вас из кольца, мы продолжим путь, и все будет как раньше». - Как раньше не будет, - Хоук не заметила, что сказала это вслух, пусть тихо и сквозь сцепленные зубы. – Теперь нужно заботиться о том, чтобы не стало «как хуже». Они доберутся до селений, если мы сейчас уйдем и не вмешаемся. Ты понимаешь… «Можно их запугать! Можно их убедить, чтобы они все бросили и убрались в свои земли». «Их казнят, как трусов и предателей, а на их месте окажутся новые», - на свертке за спиной нерешенным остался один единственный узелок – одно движение и… Лошадь под басистым заволновалась, замесила копытами землю. Животные чувствуют опасность острее, чем люди. В этом смысле, было что-то животное и в командующем орлесианце – он перестал балаболить, движением скрипучей из-за железных пластин кисти привел «лошадиное кольцо» к оживлению. Теперь кольцо стало похоже на расползающиеся круги на воде. Им нужно место, им нужно пространство для замаха и для полета стрелы, коням – разбег для стремительности: пойманные молчат, не идут на дружеское соглашение и даже беседу не поддерживают. Убить. «Против вас двоих - знаешь сколько?» «Вижу». «Вы ни за что не справитесь, знаешь?» «Знаю. Так и будет, если ты нам, Моран, не поможешь». «Я?..» Грубая мешковина свертка скатилась вниз ореховой шелухой. Древко посоха, коронованное фигуркой женщины, блеснуло позолотой и преградило путь готовому сорваться в атаку с мечом наперевес эльфу. Рано. - Маг! Мажье отродье, чтоб их всех! – со всех сторон их окатило возгласами и от орлесианского акцента зазвенело в ушах. - Застрелить! Отрубить голову! Без головы они, говорят, плохо колдуют. Первый залп рассыпался игольчатыми щепками, столкнувшись с невидимым препятствием: Хоук наспех сплела вокруг себя и Фенриса защитный барьер паршивенькой плотности. - Моран! - почти прорычала она, но прикусила язык раньше, чем остроухий и разгоряченный предвкушением неравной схватки воин ее услышал. – «Не прикидывайся. Я знаю, что ты можешь. Давай, подчини мои способности своей силе. Так же, как в тот раз!» «Но ты сама мне велела никогда больше…» «А теперь велю обратное! – магесса нервно закусила губу, уловив, что барьер тает на глазах, - Велю. Велю, слышишь?!» Барьер лопнул. Вместе с ним лопнула и воцарившаяся внутри тишина: «Закрой глаза, - сказал Моран. – Закрой и ничего не бойся». … - Ну, ну, уже все, можешь открыть глаза. Чего ты так испугалась? Ни бунтующие маги, ни полчища демонов не смогли бы заставить Каллена растеряться. Зато смогли маленькие – каждый размером с пшеничный вершок – пальчики, ухватившие его запястье, и холодный детский лоб, прижавшийся к тыльной стороне его ладони. Юльта не отпускала, все прижималась к такой большой, такой сильной и свободной от железного панциря руке. Наотрез отказалась открывать глаза. Храмовнику так и пришлось вести ее слепую и сжавшуюся в комочек мимо страшной каменной фигуры. Огромная, безликая, с мечом… - Да, это… Не самая удачная статуя Андрасте, - сказал Каллен, кое-как ухитряясь отворить церковные двери без помощи занятой руки. Девочкин нос зачесался от незнакомых, каких-то странных запахов. И уши вдруг стали теплыми. Наверное, от слов песни, доносящихся из глубины зала. Теплая песня… Вскоре на ее фоне возник спокойный и умиротворяющий голос. Даже с закрытыми глазами Юльта поняла: с ее провожатым заговорила женщина. И Юльта стиснула его ладонь еще сильнее: вдруг эта женщина с колыбельным голосом позовет ее спасителя, и он уйдет… Как она будет одна? Как пойдет обратно мимо белой женщины без лица? - …увы, стены церкви не могут приютить всех несчастных сирот мира, - уняв страх, девочка снова вслушалась в колыбельный голос, он ни капельки не убаюкивал - только тревожил. – Но я спрошу у Владычицы. Ждите здесь. Юльта открыла глаза только чтобы убедиться, что говорившая ушла. Открыла всего на мгновение, чтобы отыскать ее удаляющуюся спину… и замерла. Торжественность и очарование места, которое увидела девочка, поразили ее до глубины души, вытеснив из воспоминаний ту страшную статую. В деревушке, где они жили с дедом, тоже была церковь, но чтобы такая… Такая… Каллен куда-то вел ее за руку, а она все крутила головой. Усадил на широкую скамью, а она все завороженно осматривалась. Что-то спросил, а она даже не услышала. - Огонечки, - прошептала наконец Юльта. - Огонечки, - улыбнулся Каллен и сел с ней рядом. – Тут о тебе позаботятся. - А ты… - А мне на войну. Юльта поежилась, точно от холода. Война… «Война» - это то, что делалось тем страшным днем и не прекращалось, сколько бы Юльта ни просила и ни плакала. «Война» - это то отвратительное и липкое, что превратило сочную траву во дворе в красную вытоптанную подстилку. «Война» - это там, где они искали мертвого игрушечного кота. Девочка поджала ноги. Ее спаситель с глубоким вздохом снял блестящий храмовничий нагрудник. Блеклая рубаха под ним – порвана на плече. Рукав болтается тряпкой. Измазан, словно им черешню давили. Каллен с досадой поморщился: надо же, раньше совсем не болело, он даже не думал, что там все так… Поспешно отвернулся, пряча поврежденное плечо от Юльтиных глаз. Но она все видела и знала: запекшаяся алая корка вместо кожи – это тоже война. Юльта шмыгнула носом и отважно поднялась на скамье в полный рост. - Дай. Ее провожатый обернулся непонимающе. - Дай посмотрю! - А не испугаешься? Она испугалась, но вида не подала. Заставила себя вспомнить, как пряталась под лодкой, когда к деду наведались рыцари, и что после этого визита дед был похож на все в зарубках дерево, а она выхаживала его и лечила магией, пачкая ладошки в крови. - Что, жалко меня? – тихо и по-доброму усмехнулся храмовник. Юльта кивнула, совершенно искреннее и не кривя душой. А потом спросила: - Хочешь, я тебя вылечу? Он рассмеялся: - Конечно, хочу. Каллен ждал, что сейчас девочка вытянет губы и подует на больное место, как они, дети, часто делают. Потом он со всей серьезностью заверит, что ему стало лучше и поблагодарит за волшебное исцеление. Но никак он не мог ожидать, что исцеление это и впрямь будет волшебным. - Только это секрет, - сказала Юльта, наблюдая, как из ее пальчиков вниз к досадной ране устремляется светлое и заживляющее, и как неприятная корка тает, оставляя на своем месте новую нетронутую оружием кожу. Ни бунтующие маги, ни полчища демонов не могут заставить Каллена растеряться. Маленькая целительница, которую он спас и сам же привел в церковь – место, что станет для нее занесенным топором, если она вдруг выдаст себя, если покажет свои способности… Уже показала. И теперь его долг как храмовника… … Теплая песня лилась. Огоньки, кажется, танцевали. А когда вернулась женщина с убаюкивающим голосом, ни Юльты, ни Каллена уже не было в церкви. … - Я не старик и не ребенок, чтобы отсиживаться в столице, когда идет война! Героиня Ферелдена даже взгляда от бумаг не оторвала: в который раз она слышала этот возмутительно требовательный голос и даже успела к нему привыкнуть. Весь день Бевин ходил за ней попятам, ему даже каким-то образом удалось проникнуть на один из тайных докладов разведки, но даже там он не побоялся попасться ей на глаза при первой же возможности. Не мудрено, что Ее Величество устала воевать с ним сильнее, чем со всем Орлеем. Даже в канцелярском кабинете, куда обычно никто не совался под страхом медленной смерти от скуки бумажной рутины, ей не удалось спрятаться. Бевин явился с новым и убедительным, как ему показалось, доводом – теперь он, видите ли, должен ринуться в бой оттого, что «не старик и не ребенок». - Вы же меня знаете! Вы же видели, на что я способен! Я… - Ты прекрасно знаешь о решении Ее Милости, не ребенок, - добродушно усмехнулась Ее Величество, вновь погружаясь взглядом в чернильные волны одного из недавно присланных писем. – Неподчинение приравнивается к нарушению обета. И карается, увы, не прутиком. - Я знаю, - упрямо нахмурился Бевин. – Знаю и скорее буду изгнан из храмовников и отлучен от Церкви, чем соглашусь сидеть тут, сложа руки. Королева не ответила: увлеклась содержанием письма. Не произнося ни звука, едва заметно шевелила губами. Это ее спокойно-сосредоточенное состояние вместе с атмосферой канцелярского кабинета, где сам воздух пах денежными расчетами, дипломатическими соглашениями и уязвленостью недовольных, заставили Бевина поумерить свое нетерпение и напомнили, кто здесь Герой Ферелдена, а кто мальчишка, только и способный, что делать всякие поспешные глупости. Стол перед Ее Величеством был похож на горбатое чудовище все в чешуе из бумажных листьев. Свитки, уложенные в ряд, были похожи на костяной наспинный гребень и, если приглядеться, можно увидеть на нем черные жилы, сплетенные кем-то в витиеватые строки: «…из-за нехватки вооружения и боевых ресурсов, Западные Земли вынуждены отказать Его Величеству…», «…Южный Предел склонен предоставить поддержку взамен на…», «…армии Амарантайна готовы к сражению; в распоряжении Его Величества двести амарантайских воинов, пятьдесят три стрелка и некий «сюрприз» от Дворкина – три ящика…» Столько писем. Столько ждущих ответа. И она одна будет с этим разбираться? Но ведь есть же канцлер. Тот-то сейчас без впалых щек и уставших глаз, весь от счастья светится: сын приехал, а Ее величество тут… А… вот в чем дело. К Эамону приехал сын. Поэтому она здесь… в одиночку… Бевин посмотрел на нее по-новому. Без той истерии оставшегося не у дел отважного воина. - Я помогу, - сказал он чуть виновато. – Что мне сделать? Королева, ни на миг не оторвавшаяся от дел, не заметила в нем этой внезапной перемены, подумала, что упрямый собеседник ее вновь завел разговор о помощи на поле битвы: - Ты не сможешь помочь. Я уже объясняла, Бевин. В бой я тебя не отправлю: как пехотинцу тебе недостает опыта. Да, ты неплохой храмовник, но умения вашего ордена не понадобятся. Маги участия в сражении не примут: это было бы воспринято, как открытое заявление о том, что Ферелден их поддерживает. Страны, пострадавшие от восстания местного Круга нас за такие выходки не похвалят, как думаешь? Помолчали. Молодой рыцарь изо всех сил старался стойко вынести столь разумную и правильную речь о его, храмовника, ненужности. - Я имел в виду… Я хотел помочь Вам с бумагами. - Вот как? – отозвалась Героиня Ферелдена несколько растерянно и наконец подняла на него глаза. – Не стоит. Я как-нибудь… - Ну хотя бы здесь позвольте мне помочь! - с рвением выдохнул Бевин, шагнул вперед, не заметил и задел стопку документов. Бумажная гора покачнулась… Документы, каждый из которых, возможно, ценнее трех Бевиновых жизней, шелестели и путались, белой лавиной падая к лапам огромного стола-монстра. Лицо горе-помощника стало таким же желто-белым, как уроненные бумаги. Королева забеспокоилась и поспешила заверить: - Ничего страшного. Это все было на выброс. - Я помогу! Я выброшу! – и Бевин припал к полу, ринувшись сгребать бесполезные листки в охапку, хотя на самом деле ему жутко хотелось зарыться в них с головой, понимая, в какой глупое положение он сам себя загнал. Он и слова не посмел проронить, до тех пор, пока не оказался лицом к лицу с кабинетной дверью. - Ваше Величество! – отчаянный юноша обернулся так стремительно, что, кажется, каждой бумаге в его руке удалось почувствовать себя оружием и рассечь воздух. – Последний вопрос. Один вопрос и я уйду, обещаю! - Бевин, - со вздохом начала Королева, - я правда ценю твое… Взбалмошный собеседник прервал ее, не задумываясь: - Вы сказали, что не нуждаетесь в храмовниках, хотя пару дней назад пытались добиться от Ее Милости разрешения на наше участие в предстоящем сражении. Храмовники нужны вам. Нужны! Просто вы меня почему-то бережете. А я уже не маленький, чтобы меня беречь. Я вырос! Я вырос, как Вы мне и обещали. Тогда, в Редклифе, после того, как нашли меня, помните? Героиня Ферелдена отложила письмо. Подняла голову. Бевин встретился с ее спокойными глазами. С силой прижал захрустевшие бумаги к груди. - Ты вырос. Создатель, как же хорошо, когда она улыбается, подумал взрослый мальчишка. Ее Величество продолжила: - Вырос, а ведешь себя, как ребенок. Мы действительно хотели заручиться помощью храмовников: я подумала, что если они и маги будут сотрудничать на поле боя, то нам удастся заполучить боевую мощь, не нарушив церковных правил и сохранив нейтралитет в Священной Войне. План провалился. Преподобная Мать дала нам отпор и пригрозила изгнать из ордена всех, кто ее ослушается. Ты подумал, что я в тебе сомневаюсь, а я просто не хочу видеть, как ты будешь корчиться от недостатка лириума в крови. Бевин сглотнул. Он прекрасно знал подлинную суть наказания за нарушение обетов, но почему-то думал, что если вернется героем, его с радостью простят. - А если… - пробурчал юный храмовник себе под нос, - а если я найду мага, который готов будет со мной сотрудничать? - Что? - Ничего. Я все понял. Всего хорошего, Ваше Величество. И он ушел в неуловимых для Королевы чувствах. Уже в тишине она наконец дочитала официальное послание от Императрицы Орлея. «… волей Создателя пусть решится в честном сражении вблизи Герлемского Перевала. Да пребудет с Вами Его любовь, Императрица Селина I». Героиня Ферелдена откинулась на канцлерском кресле и шумно выдохнула, задумавшись: когда?.. С какого момента все пошло наперекосяк? Ведь Кайлану почти удалось связать Орлей и Ферелден союзом, неважно какими способами, и если бы не Мор… Но даже после Мора, после смерти Кайлана и коронации Алистера, Селина приезжала сюда с государственными и вполне дружественными визитами, а в конце писем ставила «искренне Ваша». Почему все это рухнуло? Из-за горстки напуганных оресианских магов, что нашли убежище в Денеримских стенах? Из-за вражды отцов и дедов, не остывшей в воспоминаниях? Или здесь было что-то еще?.. В окно застучало. Холодный ветер гнал черноту с запада. Дурной знак… Стихия просочилась в кабинет продрогшим сквозняком, слизнула с большого стола пару бумажных «чешуек», обнажила то, чего Королева не заметила раньше… Письмо, сей же миг оказавшееся в руках, спасших Ферелден от Пятого Мора, было недавно присланным – без сомнений, и орлесианским – судя по восковой печати. Без надлежащих надписей на конверте. Только «Ее Величеству Королеве Ферелдена» и чернильная буква «С» в левом верхнем углу. «Сестра Соловей? – заинтригованно предположила та, кому это таинственное послание предназначалось, и нетерпеливо вскрыла конверт, не воспользовавшись даже ножом для бумаги. – Лилиана!» Она ошибалась. «Что ж, Героиня, Так вышло, что Ваш Король не отвечает на мои неофициальные письма. Возможно причина в Вас или в том, что ему удалось уберечься от той чумной кухни, что зовется изящной словесностью. В любом случае, я попытаюсь передать ему суть моих посланий через Вас – его законную, к несчастью, супругу. Не было и строчки, где я не призывала бы его вторгнуться в мои владения без войск и даже без свиты, соприсутствовать на аудиенции, исходом которой может стать не только смягчение условий в случае поражения Ферелдена в войне, но и стойкий, нерушимый союз двух мощнейших государств Тедаса. Это не ловушка, если Вам так показалось. Поверьте, больше всего на свете я боюсь получить весть о кончине Вашего монарха на поле битвы или где бы то ни было. Я также не желаю зла ферелденскому трону. Если бы я хотела навредить Королю, то скорее бы пригласила к себе и попыталась бы убить Вас. Ведь всем известно: вместе с Вашей головой полетит и его корона. Вам повезло, и Вы, должно быть, счастливы тому, что тлетворный воздух двора коснулся Вашего супруга лишь так, как дыхание касается зеркала. Разве по тому, как по-детски держит он скипетр, не видно, что его удел ходить у Вас на помочах? Разве Вы думаете, я не заметила, что Ваш с ним властолюбивый брачный союз лишь заглушает в Вашей груди еще более властолюбивые страсти? Их нетрудно было убедить, правда? Слабовольного Алистера, придворного хитреца Эамона, глупую Анору… Обманутые гордецы, которых перехитрила слабая женщина! Я восхищаюсь Вами: Вы получили все и стали всем. Эрлесса Амарантайна, Командор Ферелденских Стражей, Королева Ферелдена… Вы сами приведете ко мне своего супруга, чтобы стать теперь Императрицей двух объединенных государств. Война закончится, я лишусь престола, но приобрету кровного брата Кайлана. Этого я и хотела. И когда он будет мой… как только он будет мой… о, тогда прощай навек все это гнусное великолепие! Я буду ждать Вашего ответа и Вашего супруга. Искренне Ваша, Императрица Селина». Ветер безжалостно выбил оконный брусок. Он ударился о стену, полетели щепки, полетели бумаги, забилась в истерике занавеска, зеленая, как болото. И все это… спасло Королеву. Она сама не знала от чего, но спасло. Стихийные порывы охладили ее горячее лицо, руки, выронившее орлесианское письмо и не знающие, куда себя деть, занялись борьбой с покалеченным бруском, не желающим становиться обратно. Не сразу, но справилась. Вернулась к столу. Собрала документы и письма по стопкам, как было. Одно из них, не перечитывая, отправила на растерзание огню. Огонь проглотил все, даже то тошнотворное «Искренне Ваша»… Ее Величество прошлась по кабинету. Туда-сюда, раза три не меньше. И столько же раз хваталась за перо и усердно макала его в чернильницу, чтобы потом лишь сделать на бумаге кляксу в виде озера Каленхад, вовремя себя осадив и избавив письмо от неподобающих Королеве выражений. Она могла счесть Императрицу заигравшейся интриганкой, могла жалеть обезумевшую от одиночества женщину, имела право просто проигнорировать послание и, закрыв глаза на подлинность почерка, принять его за чью-то глупую шутку. Но одного она никак не могла понять: почему Алистер не рассказал ей про неофициальные письма, что получал от Селины? Или все это провокация? В любом случае, Императрица Орлея ждет ответ и кто она такая, чтобы ей отказать? «Селина, Я Вам по пальцам разберу, хороший ли Алистер правитель или нет, но его ферелденское сердце — не Вашего орлесианского ума дело. С наилучшими пожеланиями, Королева Ферелдена». Она как раз выводила пером свое имя в подписи, когда дверь в кабинет не то скрипнула, не то рыкнула сытым зверем. - А, вот ты где, - и этот, даже с годами не потерявший своей игривости, голос побудил Героиню Ферелдена как бы невзначай уронить на свое письмо пару лишних листков. Как раз вовремя: в следующий же миг Король Алистер уже нависал над ней и над столом всеконтролирующей, но какой-то очень уж солнечной тучей: - Ну как, место сражения подтвердилось? Селина присылала что-нибудь? - А тебе? – вскинув на него острый взгляд, спросила супруга Его Величества, прежде чем ей удалось взять под контроль свои слова. - Мне? - Неважно… Место условлено, да. Перевал Герлема. Вполне удачно для нас: сторожевые башни в часе пути оттуда, со сбором войск проблем не будет. - К слову об этом… - Алистер без резкости оттолкнулся от кабинетного стола двумя руками и расправил плечи, дабы принять торжественный вид, - банн Южного Предела только что прибыл вместе с двумя десятками лучников. Говорит, у него есть еще и, если нам удастся его перекричать, он поделится. - Перекричать банна. Уж с этим я справлюсь. Можешь вернуться к своим делам. - И оставить тебя на растерзание этим запредельным вымогателям? И думать забудь. Королева изобразила некое подобие улыбки: - У тебя же доклады генералов сейчас… Все нормально, Алистер, положись на меня. - «Положиться»? Да на твои плечи и так уже много всего навалилось. - Подожди… Ты что же, думаешь, что я слишком многое на себя беру? Может быть, хочешь проявить больше участия и самостоятельности, как властитель? Так вперед, я не буду мешать. Все-таки ты Король, а не кто-то там на помочах, верно? Ее Величество даже не заметила, что встала с кресла, и о своем повышенном тоне она догадалась только по звону в ушах. Ее супруг стоял перед ней огорошенный и вмиг растерявший весь свой задор. - Я не это хотел сказать… Просто у тебя измотанный вид. Я-то хотя бы на докладах этих генералов могу вздремнуть, а ты… Когда ты последний раз спала? Ужинала сегодня? - Со мной все в порядке, - отрезала Королева, не понимая, почему она злится, и от этого злилась еще сильнее. - Позаботься лучше о припасах для пехоты. И не заставляй генералов ждать, им тоже сейчас приходится нелегко. Кабинетное окно вновь выдержало удар ветра. Но на этот раз брусок держался стойко, даже не хрустнул. - Что ж. Как скажешь… - Не говори так! Еще один сильный удар, а потом много маленьких, слабых и почти незначительных. Дождь. Король развернулся, ни словом не перебив стук тяжелых капель, и пошел к выходу. Героиня Ферелдена села, как подкошенная, нарочно и больно прикусила себе язык. Позвала, не выдержав: - Алистер! Он остановился. - Прости, я… Я просто устала. - Я знаю, - сказал Алистер, обернувшись. – Ты никогда не научишься себя беречь. И ушел. Брусок окончательно выбило. С корнем. Занавески быстро намокли. Бесхребетные документы завихрило ветром и захлестало дождем. Королева мысленно отправила бумажки ко всем демонам, потом опомнилась и принялась их поспешно спасать. … А когда она вышла из кабинета, увидела, что он ждет ее. Просто стоит напротив двери и терпеливо ждет, чтобы без слов предложить ей руку и вместе пойти по длинному, как жизнь, коридору. Они пошли, а он все ждал, когда она первая заведет разговор, чтобы тут же ее перебить: - Я к Вам с одним делом, Ваше Величество. Вернее даже предложением… - Приоритетной важности, я полагаю? – усмехнулась Ее Величество. - Дважды приоритетной, - Алистер огляделся по сторонам. И убедившись, что поблизости меньше, чем никого, остановился, наклонился к ее лицу и заговорщически прошептал: - Прямо сейчас. Давай ускользнем вон в ту маленькую кладовку и начнем целоваться, а после выйдем и как ни в чем не бывало продолжим спасать Ферелден? Так они и поступили. ...Тем же вечером Ее Величество нашла те неофициальные письма Селины, адресованные Королю Ферелдена. Невскрытые и, кажется даже ни разу не потревоженные прикосновением, они хранились глубоко в бумажных завалах. Первый раз в жизни Королева обрадовалась тому, что ее супруг частенько отлынивает от проверки документов государственной важности. … Он трижды вымок с макушки до пяток, пока добирался до резиденции Эамона. Даже под щитом нельзя было от дождя укрыться: щит он с собой не взял. А еще не взял меч и не надел одеяния, которому так по-детски радовался в тот день, когда его приняли в орден. Бевин просто шел под дождем. Не как храмовник… Как человек. Шел к рыжему сынишке аристократа, который самостоятельно умеет откидывать подножку в тевинтерской карете. Но если этот голубокровный маг откажется его слушать… Если он вдруг окажется пустым, как полая тыква… Бевин мотнул головой, сдув с кончика носа дождевую каплю, и упрямо пошел дальше. Стражники торгового квартала, забившись под шатровый тент, как муравьи под грибную шляпку, присвистывали ему вслед: «Ты смотри, как торопится! К невесте поди…» Вот дураки. Ну до чего надоели. … Даже находясь в растрепанных чувствах, Коннор Геррин выглядел собранным и непоколебимым. Теперь он уже точно решил, что отец зря старается его удержать. Много слов было сказано и не одно из них не было тем самым «да», которое Коннор так жаждал услышать. «Отец, могу я, как сын Ферелдена, принять участие в сражении?» «Да». Неужели так сложно? Так ведь нет, началось вот это «Коннор, ты маг», «Коннор, ты нужен мне в столице», «Коннор, подумай о своей матери»… И, конечно, закончилось все настойчивым «раз так, мне незачем здесь оставаться, прощай, отец». Молоденькая эльфийка из служанок, проходя мимо дверного проема, мельком глянула на юного господина. На самом деле ей положено было сообщить о прибывшем лично к господину госте, но ей очень хотелось посмотреть на юношу издалека, прежде чем зайти и быстро выполнить поручение. И ей удалось поймать взглядом, как юный господин в усталом смятении собирает по стопкам книги: вещей он с собой почти не привез, вот и собирать кроме книг было нечего, а наглядно собираться в дорогу сейчас просто необходимо! Пусть отец видит, пусть поймет, что Коннор серьезен. - Господин? Он отвлекся. - … к вам человек с визитом. «Человек с визитом» выглядел так, словно им дыру в плотине затыкали. Весь какой-то взъерошенный, он, однако, не растерял той грозности, которую уже успел показать в первую их встречу. Но, не прикрытый храмовничьим панцирем, он показался Коннору каким-то… другим. - Чего? – под его взглядом буркнул Бевин вместо приветствия. - Ты же гордый… - Гордый, а к тебе вот приперся. Мерно стучал дождь. Где-то за окном хлопали крыльями мокрые птицы, забиваясь под теплую крышу. Коннор перестал хлопать глазами. Отпустил служанку, отчего-то уверенный, что храмовник его не под стражу брать пришел. Бевин еще не придумал, что именно будет говорить, и оттого глупо молчал, наблюдая, как с волос и с одежды капает, и как под ногами расползается водяная клякса. Еще одно дурацкое положение за сегодняшний день. - Утирку дать? - Отстань. Коннор пожал плечами. А Бевин, вскинув на него глаза, едва удержался от смешка. Оказывается, не только сам храмовник предстал перед сыном эрла в непривычном виде, но и тот теперь выглядел по-новому. Его тыквенно-рыжие волосы были теперь собраны и стянуты на затылке белой узкой лентой. Красивой, замечательной лентой, но… Создатель! Никогда и ни у кого раньше Бевин не видел таких смешных ушей! Теперь понятно, зачем Коннору волосы до плеч, а Бевин-то думал, что это у них, аристократов, мода такая. Главное не рассмеяться рыжему в лицо: он же все-таки к нему по важному договорному делу явился. Нельзя над ним смеяться. Нужно закрыть рот рукой для приличия. - Ничего, - вдруг снисходительно вздохнул Коннор. – Ничего, я привык. Смейся. Однако Бевину уже расхотелось. - Слушай, маг… - и теперь ему почему-то не понравилось, как это прозвучало, и он исправился. - Коннор. Ты бы стал сотрудничать с храмовником, чтобы защитить свою страну? … И как ни старалась Лилиана пробиться к Императрице, чтобы убедить ее в бессмысленности войны с Ферелденом, двери и в тронный зал, и в покои Селины оставались наглухо закрыты. Императрица не оглашала военные приказы, а издавала их исключительно письменно. И только Дивайн имела право на личные встречи с ней. Поговаривали, что такое внезапное затворничество вызвано страхом, болезнью, а то и вовсе сумасшествием правящей женщины. Лилиана в слухи не верила. Она обессилено опустилась прямо на пороги перед дворцом. Совсем недавно вниз по этим порогам прошлись два знакомых гнома вместе с эльфийкой, так и не успевшей сыскать себе орлесианской госпожи и, впрочем, ничуть не унывавшей по этому поводу. И Лилиана смотрела им вслед с неописуемой тоской, потому что Бодан по старой дружбе открыл ей секрет: - Мы сейчас же отправляемся! Если война разразилась между страной, где тебя сытно кормят и местом, откуда ты родом, нужно вставать на сторону последней: по крайней мере останешься в форме. И Сэндал подтвердил слова отца, радостно мыкнув: - Домо-о-ой. Доброго пути. Сохрани их, Создатель… … С каждой минутой ожидания неизвестно чего, Сестра Соловей все мрачнела и мрачнела, совсем как небо на востоке. В Ферелдене, наверное, дождь… В Вал Руайо сухо и душно. Из Вал Руайо давно отправлены были три гонца по трем дорогам: аристократу, который отправит на сражение больше людей и припасов, чем его конкуренты, назначено было значительное вознаграждение и вечная милость Императрицы. Эта война была воспринята орлесианскими верхушками, как очередной этап Великой Игры. Чего не скажешь о Лилиане… В который раз она мысленно попросила прощения у Создателя и у ферелденских правителей. Она сделала все, что смогла. Она до сухого горла спорила с Пресвятейшей, она соврала Искательнице Касандре, что так и не нашла Героиню Ферелдена, что Героиня Ферелдена покинула страну, отправившись в неизвестном направлении с неизвестной целью. Соврала, чтобы оградить ее от возможных неприятностей. Большего Соловей не могла себе позволить: все еще свежа в памяти сведущих орлесианцев та выходка Марджолайн, выставившая Лилиану преступницей, предавшей свою страну. А она не предательница. Она будет сражаться за Орлей до последнего вздоха. И не станет молить Создателя уберечь ее от меча и смерти. Лилиана попросит только одного: не встретить на поле битвы… их. Тех, благодаря кому она чиста от клеветы. Благодаря кому она жива… - Сестра Соловей? Лилиана едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть. Вскинула голову. Перед ней стоял сухонький, но бойкий на вид старичок-посыльный. Протягивал кожаный кошелек, весь ребристый от переполняющих его монет. - Дар Пресвятейшей за службу Орлею и Церкви, - посыльный показательно отряхнул освобожденные от денежного мешочка руки и добавил с отвращением. – Точнее это Вам за рецепт яда, что Вы поведали Пресвятейшей. - Он был необходим ей для поиска универсального противоядия, - зачем-то объяснилась перед ним Лилиана. - Чтобы наших ребят на чужбине похоронить, вот зачем он был необходим! Даже если они и доберутся с ядом до тамошних колодцев, ферелденцы их перебьют. Перебьют, не пожалеют желторотиков! - О чем ты говоришь, старец? Если бы хоть один отряд покинул город раньше срока, я бы об этом знала. - Да вот, - гневно всплеснул руками седой посыльный, - да вот вольно же Вам было, Сестра, уехать с Искателями как раз тогда, когда был подан сигнал к сбору людей, кто яд по Ферелдену распространить будет должен. Вам непременно надо было остаться ради этого торжественного зрелища. А дело было так: их вытаскивали прямо из домов – молодых, неумелых, еще и оружия-то толком в руках не державших. И сироты с воем кидались за отцами, обезумевшая мать бежала и бросала на штыки грудного младенца, там жениха при помощи сабель разлучали с невестой. Вытащили их, снарядили, усадили на лошадей, мешки с гиблой травой за спины повесили. И погнали! А мы, седовласые все, как один, побросали с отчаяния свои костыли вслед нашим ребятам, прямо в Ферелден. И чтобы Создатель не услышал наших молений, все время не умолкая, шевалье кричали: «Вы - предвестники нашей победы, вы – отважнейшие из детей Создателя, Орлей не забудет вас!» Лилиана вскочила и побледнела, будто все то, о чем говорил старик, происходило прямо сейчас у нее перед глазами: - Чей это был приказ?! - Ее Величества Императрицы, да прибудет она вечно в славе и здравии. Старый посыльный все не уходил, все ждал чего-то… Совсем как Лилиана. - Они… Они вернутся, - у нее не нашлось других слов. – Вот. Возьми то, что принес. Это тебе за то, что рассказал мне правду. Старик с презрением кинул кошелек к ее ногам. Измятая кожа лопнула, по ступеням зазвенели монеты. Чистое серебро. - Добавьте это к богатствам за свои заслуги, Сестра. Эти деньги пахнут кровью моих сыновей! Кровью Мануэля и Фабьо. Так их звали… - Они вернутся, - беспомощно повторила Лилиана. Посыльный махнул рукой и, уходя, плюнул в сердцах на дворцовую стену. Сестра Соловей еще долго стояла на месте в молчании. А когда она ушла, провожаемая тусклым блеском рассыпанных монет, стражники у дверей не выдержали и бросились их собирать. … Разбросанное по земле тряпье. Такое измочаленное и красное, что не различить было пуговиц в виде ящерок, кусающих собственные хвосты. Полый, камнем валяющийся на земле доспех басовитого предводителя. Сапоги без ног. Лошади под пустыми седлами. Все это увидела Хоук, когда к ней вновь вернулось ее собственное сознание. Хотя мысли ее все еще путались с чьими-то еще. «Чт… что ты сделал?..» «Выполнил твою волю». Моран помог, как она и просила. Орлесианских всадников-травителей не то что не было больше в живых… их вообще не было. Хоук посмотрела на себя и на свой посох – ни царапинки, ни кровинки. Целый и невредимый Фенрис стоял поодаль и тоже смотрел на нее, да так, что Хоук поспешила заверить: - Все нормально. Я снова я. Немного позже, так и не добившись от Морана ответа, она спросит у Фенриса что именно происходило, но хмурый спутник ответит ей только: - Это была неравная схватка. - Конечно неравная! – усмехнется тогда магесса. – Нас только двое, а их вон сколько было! Фенрис качнет головой и с остротой взглянет куда-то глубже ее глаз. - Не делай так больше. И замолчит на долгие часы. Это будет потом – сейчас же Хоук прошлась по траве, сплошь покрытой выпотрошенной одеждой. Собираясь с мыслями и отыскивая эмоции, которые должна была бы испытывать после всего произошедшего, огладила шею черного коня орлесианской породы. Больше двух десятков их носится теперь неподалеку, испуганных, с боками, испачканными кровью хозяев. Холеные, сильные, замечательные кони… - Ты их не тронул… - прошептала Хоук. «Потому что они не хотели тебя убить, - Древний Бог с детским голосом не оставил ее удивление без ответа. – Не они же собирались яд в колодцы сыпать. И посмотри, какие красивые…» Замечательные кони… - Оставим их здесь? Пусть себе бегают? «Можно и так. А можно и по-другому: они и еще мешки с ядом могут послужить хорошим подношением твоему Королю. В конце концов, нужно же сообщить ему о кознях против вашей страны?» - Да как же я такое стадо в Денерим погоню? «А они сами за тобой пойдут… Хочешь?» … Они наконец двинулись. И вместе с ними двинулся и дождь с неба. Лошади с мокрыми и оттого лоснящимися хвостами и гривами шли одна за другой послушно, как овцы. Фенрис вел под уздцы вожака – того самого, на котором восседал когда-то орлесианец с железным пузом. Хоук же отказалась идти пешком, если есть возможность ехать. Оседлала черного со спокойными и умными глазами коня и плелась теперь в хвосте, замыкая их необычный караван. «Моран?» «Когда общаешься со мной мысленно, не шевели губами. Зачем?» Хоук ненадолго «замолчала». Подбирать правильные мысли, оказывается сложнее, чем слова. «То, что ты сделал… делаешь… Где предел твоих возможностей?» А вот Моран отвечал сразу же, без маломальской паузы: «В моем нынешнем состоянии – ты. Ты предел, но ты же и источник моих возможностей». «Но ты можешь заставить меня…» «Если бы я хотел тебя заставить, ты давно бы уже стала моим лучшим другом и доверяла мне, как младенец – маме». Хоук продрал неприятный озноб. Из-за дождя. «Так… а вот создать такую ситуацию, после которой бы я хочешь не хочешь стала бы тебе верить… ну, по собственной воле… ты можешь?» «Хорошо, - вздохнул Моран. - Прикажешь оживить хозяев коней и затолкать вас обратно в кольцо из орлесианцев?» «А ты можешь? Оживлять?!» «Не могу я оживлять!» Дождь колотил, не позволяя теплому пару из лошадиных ноздрей просуществовать в воздухе и секунды. Хоук отпустила поводья, зная, что и без ее участия конь пойдет в нужном направлении, поднесла пальцы ко рту, чтобы согреть их дыханием. Полоснула молния. Всадница, щурясь, посмотрела наверх. Ни одной птицы в сизом небе. «А летать?» «А ты хотела бы?» - голосом улыбнулся Моран. Седло куда-то подевалась. Черный конь сделался вдруг вдвое меньше. А вокруг ни опоры – только влажный воздух, только дождь. - Опусти! И к моменту, когда Фенрис обернулся на ее возглас, Хоук уже вновь вернулась в седло. «Извини. Испугалась?» «Нет». И хорошо, что ей не приходится говорить это вслух: прикусила бы язык стучащими зубами. «Ты дрожишь». «Я бы перестала, если бы кое-кто не затуманивал мне разум галлюцинациями, а умел останавливать холодные ливни». «Считаешь, надо?» Дождь закончился резко и внезапно, будто бы кто-то скорой рукой заделал в небе прореху. «Это ты?!» «Нет, он сам». Хоук не поверила – а значит, ее воля все еще оставалась при ней.