Спокойной ночи... Или тот, кто пишет стихи

«Просто взгляни на меня. О многом я не прошу... Слышишь тишину небес? Это я... Я по снежному своду парю. И оттуда с холодных небес смотрю на тебя... Просто протяни руку мне. О многом я не прошу... Наши пальцы сплетутся, даря тепло. Это я... Мне одиноко во сне, но с тобой я дышу и живу...» Я странный. Вот так, если спросить меня в лоб: «Кто я, откуда и куда?» — никогда точно не отвечу. И дело не в том, что не хочу, не буду отвечать, да пошли все! Нет... Просто не смогу. Ибо слишком много ответов на такой размазанный вопрос. Когда поступал на математический в университет, все думал: и зачем вообще нужно это высшее образование? Я и так вышку, физику, химию и прочие естественные науки знаю вдоль и поперек. Только разве из-за корочек. Так это же полный бред. Но чем больше узнаешь, чем сильнее раскрываешь горизонты — тем больше понимаешь, что предела совершенству нет вообще... И что ты ни черта не знаешь и никогда не будешь знать. Дико проучиться пять лет в Университете и, получив красный диплом, осознать, что постичь мир до конца вообще невозможно... — Олег! Меня выдернули из моих мыслей, формул и оторвали от экрана ноутбука. Прогрессия, мать ее за ногу, строиться по этой чертовой матрице подсолнухов не хотела. И кто надоумил шефа дать студентам третьего курса модели по росту этих желтых противных цветов? — Николай... Ты опять ко мне? Я смерил своего мелкого братишку внимательным взглядом. Мятые джинсы, свитер, молодежная дубленка нараспашку, которую словно полгода валяли хер знает где. Улыбка во всю задорную харю. А через плечо переносной планшет, громыхающий кистями и красками. — Только не говори, что на всю субботу и воскресенье. — Мать с отцом снова ругаются! Колька даже суровости в моем голосе не заметил, протопал по-хозяйски в дом. Ладно, хотя бы ботинки высокие снял, так как эти краги всегда за собой приволакивали кучу грязи. — А ты снова двор не чистил, — утопали на кухню, дребезжа пустым холодильником. — И здесь шаром покати! — Отстань, у меня подсолнухи не колосятся! Программа выдает стандарт. А мне надо учитывать природные средние отклонения. — Братан, это же легко! Колька падает под бок, нежно кладет кудлатую голову мне на плечо. — Легко в анимации, не спорю. Я уже написал и создал всю базу как окружающей среды, так и погодных изменений. А ты попробуй совместить несовместимое. Колька пробежался взором пытливых карих глаз по моей работе. Вот ведь — хакер, и зачем ему все это художество? Хотя рисует он здорово, дух иногда захватывает как. Особенно пейзажи и натюрморты. Один висит у меня в гостиной. Но все же, я думаю, Колька станет графическим дизайнером, ибо и с компами на "ты", да и большая часть моих программ, связанных с художественной частью, идет именно с его помощью. Моя сторона — математическая обработка и программирование, а его — неповторимая эстетика и чувство вкуса. — М-да... совсем кирдык... А срок? — Последний был позавчера, вообще это не мой косяк, а одного молодого кандидата мат наук. Но ты же сам знаешь, не каждый защищенный умен. — Угу, это точно! Теперь понятно — аспирантура еще та педриловка. — Ну, а я тем более — только поступил. Помолчали, и я со вздохом отодвинул бредовые подсолнухи от себя подальше. — Ладно, поехали в магазин, раз ты у меня завис на все выходные, надо затариться. — Олега, и когда ты девушку заведешь? Колька заскакал весело следом, снова впрыгивая в свои высокие ботинки. — Девушки не тараканы. И потом, мне кажется, ты спрашивал насчет жены? А это совсем другой коленкор, братан! Совсем другой. Выпали через десять минут с лопатами наперевес. Прежде чем ехать в магазин, нужно было откопать гараж и выгнать мою тачку. Я живу в доме моей бабушки, которая умерла полгода назад. Он стоит в одной из деревенек, что в последние десять лет стали пригородом, так как наш город разросся до безобразия во всю ширь. Лопатами разгребли снежное месиво, которое набросала пурга за последние два дня, быстро. Вот ведь, я и не заметил, как потратил двое суток на эти ебнутые недомодели. Хорошо хоть официально в университете мне разрешили работу сделать дома, потому что стояли сильные морозы, и на кафедре основался окончательный дубак. — А ничего так. Разморозилось. — Колька улыбнулся яркому синему небу и накинул себе на вихры шапку-ушанку из песца. Распогодиться-то распогодилось, да вот только морозец держался в районе тридцати и никак не хотел исчезать. Я усмехнулся его поджарой высокой фигурке и, загнав лопату в выросший уже до роста человека сугроб, пошел открывать гараж. У нас с Колей матери разные. С моей отец разошелся давно, мне и трех лет не было. То ли характерами не сошлись, то ли еще чего не поделили? Бог их знает. И теперь у нее своя семья, а у него своя. А моя мачеха Светлана родила Николая, с которым у нас разница всего-то пять лет. С тетей Светой у меня хорошие отношения, ну а с Колькой, и сами понимаете, он на мне всю жизнь — как лип, так и сейчас шиш оторвешь. — Олега! А твоя мама к тебе приезжает как раньше? Все же это дом ее матери? Вот неугомонный, опять за старое. — Нет. Я тебе же говорил и не раз, она с мужем за границей в Германии. Только на похороны и прилетала, а потом снова обратно. Работа. Обычно я к ней, а не она ко мне. — А после аспирантуры не поедешь в Германию работать? Тебя же приглашали? Я пожал плечами, потому как до сих пор не решил. Мне нравился мой дом, родной городок. Да и с отцом я всегда был на одной волне. Но и у мамы в Берлине тоже любил бывать. Ибо там тоже был свой дом в пригороде, а рядом с ним живописный парк и небольшое озерцо. — А что? Женишься на немке, сразу гражданство получишь. И вуаля! Тем более немецкий знаешь как родной. За мной потащились хвостом, а когда я выгнал машину, учтиво закрыли гараж. Я пересел на место пассажира, давая ему порулить по сельской местности. Так как Николай хотел получить следующим летом права. — Садись, теоретик. — Как что, так сразу теоретик! — обиделись, падая за руль и тут же врубая на полную. — Эй, полегче, а то улетишь по рыхлому снегу в кювет. Я похлопал ему по руке и закрыл хотя бы на сегодня вопрос о своей грёбанной женитьбе. — Ты вообще немок видел? — Ну, только разве твою мать. Руля усиленно руками по высокой колее. Машина весело подпрыгивала на набитых кочках и мы порой безконтрольно катились по выпятившимся снизу ледяным коркам. — Мать наполовину румынка, а я говорю о настоящих. — Нет, — буркнули, выруливая на главную дорогу. — Именно! Поверь, в средние века в Европе инквизиция потрудилась на славу. Всех красивых баб под ярлыком «Ведьма» сожгли на костре. — Страшны? — Ну-у-у... — я протянул и усмехнулся своим глупым мыслям. — Скажем так, на любителя... — Понятно. Набирая снова резко скорость. *** В супермаркете было пустынно. Еще бы! Пока рабочий день, хотя и пятница. Я выбирал мясо. Колька прыгал около чипсов. — Лапши возьми и зелени, — заметил я брату. — Ну так как насчет женитьбы? Я глянул в его карие пытливые глаза и усмехнулся. — Я чего-то не пойму, с чего ты все время пытаешься меня на ком-то поженить? — Не я... а... — замялся Коля. — А кто? — Наш отец... Я даже завис со шматом вырезки в руке. — А ему-то это на кой? — Сам не знаю... тут его друг приезжал, помнишь такого? Подполковник дядя Жора. Ну вот, они выпили и решили тебя свести с Леркой. — Пиздец полный. Я передернул плечами. Дядю Жору я знал с детства, а с этой самой придурочной Леркой воевал всю свою сознательную школьную жизнь. — Я не такой запущенный случай, чтобы жениться на этой... Я даже не знал какое слово подобрать. Не сказать, чтобы Валерия была дурой, нет, да и внешне — по ней сохла вся наша параллель. Я, наверное, был единственным, кого эта девка раздражала только своим присутствием. Да так, что с моих волос буквально сыпались искры. — Ну почему, я ее видел. Она красивая, ты тоже ничего... Было бы прикольно! — Вот и женись. Красивая? Только мордашка да буфера. Колька, какой же ты еще наивный, а ведь уже на втором курсе, коль покупаешься на пышную женскую грудь. И потом, жениться на однокласснице, с которой десять лет проучился вместе? Уволь. Я даже ни разу на встречу выпускников не приходил. Да и сейчас не желаю, — возмутился я окончательно и бесповоротно. — А вот об этом отдельный разговор. Николай стал еще серьезнее, чем был. — Какой? Я все же положил выбранный кусок мяса в корзину. — Сергей Лукич уходит на пенсию по здоровью. А завтра первая суббота февраля, которая совпала с его юбилеем. И меня... твои приятели по школе слезно попросили припереть на встречу выпускников. — Не пойду, — уперто. — Ну почему? — совершенно не понимая сути. А действительно... Почему? Я просто не любил школу, вот и все. Изгоем, конечно, я не был, вернее, прекрасно и умело скрывал, что отличаюсь от других. И по образу мышления, и по своему уровню развития. Хотя ребята тоже не дураки и видели прекрасно, что я практически не учу уроки, пишу все контрольные на отлично. Да и в спорте мне давалось все довольно легко. Может, потому что легко? Или мне было очень скучно? Мои приятели — белобрысый щербатый Федька и чернявый здоровяк Вовка. И как они сейчас? Мы не были друзьями, а именно приятелями. Правда, с одной оговоркой. С ними я не тусил, на дискотеки и по барам за девчонками не бегал, предпочитая провести время с книгой в руках или с компьютером. Как только отгремел выпускной, я их и не видел. Уехал поступать в Москву, потом институт, год армии и аспирантура уже в местном университете. Да и жить я стал практически сразу в доме моей бабушки, как вернулся в родной город, не часто бывая у отца в их четырехкомнатной квартире, что располагалась рядом с моей бывшей школой. И потом, мне теперь хватало по уши надоедливого Мишки. То баб притащит ко мне в дом, чтобы позажигать, то работой левой отоварит, правда за хорошие деньги. Мишка был на третьем году аспирантуры. Более того, в Москве мы учились с ним в одном институте, правда на смежных факультетах и курсах. Но я даже мельком его знал, ибо жили в одной общаге, да и по девкам бегали всем скопом. После учёбы я потерял год в армии, хотя и не жалею об этом. А он сразу поступил в аспирантуру, так как оказался любимчиком одного из профессоров. Тот ему быстро нашел руководителя по диссертации из своих бывших учеников в родном городе Мишки. И каково же было мое удивление, когда я узнал после армии, что мы из одного города. Теперь Михаил следующей осенью должен был выйти на защиту кандидатской работы. Но, судя по его бесшабашности, кандидатская так и не написалась. Я даже не уверен, была ли она вообще начата? — Мне просто не интересно, — вынырнул я из своих мыслей, возвращаясь к нашему с Колей разговору. — Но Федор очень слезно просил и Владимир тоже. А еще сам Сергей Лукич! — запричитал Колька. М-да, дружков бы я послал, а вот Сергея Лукича — никогда. Ибо, если бы не этот старик, из меня и человека бы толком не получилось. — Я подумаю. — И потом. — Колька по-заговорчески мне подмигнул. — Разве тебе не интересно, кто тебе писал стихи? — Когда в школе учился — не узнал, а теперь и подавно не узнаю. Столько времени уже прошло, — попытался я отмахнуться. — И что? А вдруг она признается и именно теперь. Прикинь — ты ее первая безответная любовь... А она — прекрасная влюбленная в тебя девушка! — Колька закатил себе глаза в потолок супермаркета и счастливо залыбился, ляпнув невпопад. — Никогда не думал, что тут столько арматуры! — кивнул мне на железный арочный потолок. — Ты просто вверх не смотришь, впрочем, как и другие. И потом, какая девушка? Женщина! А вдруг у нее уже пятеро детей, и она третий раз замужем? Прикинь, этакая взмыленная толстуха с отвисшим животом и титями? — Бэ-э-э, — высунул показно язык Николай. — Вот всегда ты все испохабишь. О стихах это отдельный рассказ. Когда я еще учился в одиннадцатом классе, мне стали приходить стихи. Их подбрасывали в мой ящик вместе с почтой. Но как бы я ни старался вычислить, кто это делает, так и не смог. Раз в месяц на цветной бумаге, вырезанной в виде кленового листа в большом белоснежном конверте, каллиграфическим почерком с высокохудожественными завитушками ко мне приходили печальные строки о природе. В стихах не было ни одного слова о любви, но все они легкие, печальные, настолько прозрачные и неуловимые казались пропитаны ею, что я замирал, когда видел на пачках газет новое чудо в запечатанном конверте. «Олегу» — гласила размашистая подпись. А внутри жила настоящая сказка. Отец вначале с тетей Светой подтрунивали. Во — настоящая любовь, как в романе. Найди и женись! И я искал, пытался сверить почерки, заглядывая в тетрадки девчонок. Даже к Лерке заглянул. А вдруг? Но все было попусту. У нас в классе тоже была девочка, что сочиняла стихи. Своя собственная «Белая ворона», не от мира всего. Я даже думал, что это она. Ибо Ирина очень часто вздыхала в мою сторону, и я подозревал, что нравлюсь ей по-настоящему. Жилось ей в нашем волчьем коллективе несладко, и очень часто, когда девчонки или парни ее травили, отбирая тетрадки со стихами, то заступался за нее как раз только я. Но ту откровенную галиматью, что сочиняла она, нельзя было даже близко поставить с тем, что щедро дарили мне. Месяц проходил за месяцем, и из листьев можно был уже собрать целое дерево. Даже когда я переехал в Москву и стал учиться там, кленовые письма приходили ко мне. Отец их тут же пересылал мне в университет на общаговский адрес. И только два года назад как отрезало. — Может, придет и признается? — почесал затылок тогда мой отец. — Или влюбилась в другого парня и вышла замуж, — задумчиво заключила тетя Света. — А может померла, вот и все! — добил весело Колька. Родители на него зашипели с двух сторон, смотря, как я искренне расстроен. Эти письма и стихи стали за пять лет частью меня и моей семьи. Я тогда приехал на Новый год к отцу, думая забрать очередное кленовое письмо сам. Но он только развел руками — декабрьское оказалось последним. Всего писем было шестьдесят и каждый раз на новом оттенке бумаги. Ни разу ни один листик, ни его форма не повторились. Каждое письмо можно было рассматривать как настоящее произведение искусств. Иногда внизу был пририсован легкий рисунок животного. Игривый котенок погнался за летящим листочком. Грустный щенок, смотрящий в лужу. Спящий голубь. Всего пара черточек, но так живо и захватывающе. — А вообще, я думаю, твоя влюбленная незнакомка — художник. — Колька кивнул собственным мыслям, смотря, как я отбиваю мясо граненным стаканом. — Опять ты за свое. — Но ты же до сих пор их хранишь в папке? Разве не так? И потом, я сам художник, а те небольшие почеркушки-рисунки сделал настоящий мастер. Это я тебе слово даю! Даже у меня так лихо не выходит. Я тяжело вздохнул; все листочки я хранил в одной объемной кожаной папке и всегда, даже в армии, таскал за собой. Они были для меня как глоток чистого воздуха, как ни с чем несравнимое ощущение. Даже, когда было совсем трудно и безнадежно, я открывал папку и перебирал их руками. Такие разные и одинаковые одновременно, чуть шершавые на ощупь... И сразу становилось настолько тепло и душевно, словно эти листья, наполненные бесконечной добротой и любовью, и правда, согревали меня. — Ну... просто... — я замялся в словах, не говорить же Кольке голую правду. — Рука не поднимается их выкинуть или сжечь. Хотя иногда очень грустно, что я так и не поговорил с ней сам. — Тем более, пойдем, а? Сергей Лукич был классным не только моего класса, но и Николая. Когда я закончил школу, именно Колькин класс забрал к себе Сергей Лукич, потому что бывший их классный просто отказался от ребят. Класс вышел шебутным и проблемным, и молодой педагог по литературе и русскому языку просто не справлялся с этими пострелятами. — Я думаю, — с особой жестокостью отбивая следующий кусок мяса, как в калитку брякнулись и зашли в незакрытый дом. — Привет честной компании, а вот и я! — Мишка помахал игриво рукой от входа, затаскивая в дом двух хихикающих студенточек. — Халявщик пришел! Колька Мишку не любил, впрочем, я не знаю ни одного парня, которому Мишка приходился другом или просто нравился. Я же относился к нему, как к природному бедствию, приравнивая его к урагану или потопу частного масштаба. — Ну почему же? Мы выпить принесли и закусить. А то у Олега, если ты не гостишь, Колька, всегда шаром покати! Хихикающих девочек провели в дом, те заохали, заозирались. Дед дом ставил сам, его еще мой отец помогал строить, правда, не долго. Больше дед и его старший сын, брат моей мамы — Иван. Двухэтажный, добротный, деревянный сруб. Правда первый этаж потом все же обложили кирпичом, зато второй так и остался полностью деревянный. Была в нем и русская печь, не совсем правда русская. Ее раз на пять дед сам перебрал. И теперь то, что осталось, больше походит на камин. Хотя сохраняет тепло очень долго, да и экономно по поленьям. — Ой, камин... Настоящий... Как в родовом замке! — запищала та, что с большими дойками, в которые Николай как уткнулся, так и потёк. А я подумал, и откуда на сей раз Мишка притащил этих идиоток. Вторая, увидев, как я отбиваю мясо, тоже визгливо запричитала: — А вы сами готовите? Как здорово! А потом, узрев еще одного неучтенного парня, переспросила по-деловому у Мишки. — Может еще Кристину позвать? Хотя я могу сразу с двумя. Это было последней моей каплей. — Звать никого не надо. И потом, мы с братом через час уезжаем. — Куда это? — Мишка поднял игриво бровь. — К отцу, у меня завтра «Вечер выпускников!». Черт бы подрал этого Михаила. Но устраивать оргию в присутствии Кольки я не собирался. — Звучит серьезно, так оставь дом на меня, и все пучком. Мы даже твое мясо дожарим, — игриво подмигнули тупому взгляду Кольки, что до сих пор, как муха, влипал в аппетитные полушария доступной девки. — Чтобы ты мне его спалил? Не дождешься. Я замариновал мясо и все убрал резво в холодильник, а потом кивнул Николаю: — Коля, подъем и на выход! — Но? — печально протянул мой братишка. — Что "но"? Ты меня уговаривал полдня. И как видишь — поздравляю, уговорил! — рыкнул я. — А? — отлепились глазами от манящих буферов. — А, ну да, — подорвались с места. — И чего ты такой хмурый? — Мишка обнял своих девушек на час. — Миха! Во-первых, предупреждай заранее об этом. — Я ткнул в сторону висящих на нем девиц. — Во-вторых, родного брата развращать я не позволю. И, в-третьих, я никогда не любил твои пьянки! — А в-четвертых, тебе Игорь свалил свой прокол. Неужели сделал за два дня? — А это не твоя теперь печаль-забота, — огрызнулся я. — Да ладно тебе, покутили бы вместе, расслабились. А я бы после тебе помог. — В чем? Ты мне никогда особо не помогаешь. Ни ты, ни Игорь. Колька нарисовался сзади, правда, без своего планшета. Ибо прекрасно знал, что вечером в субботу снова зависнет у меня. — Поехали, Олега! Я готов. *** — Уговорил-таки? Ну и хорошо. Тетя Света встретила нас гостеприимно, и, судя по всему, буран ссоры уже прошел. И наступил затухающий бриз. Нас пропустили в дом и, напомнив, что кушать будем через пару часов, ушли, продолжая препираться с отцом. — И чего прыгал? У тебя комната просторная. Есть где развернуться. Я вошел в комнату к Николаю и оккупировал его диван. Мою комнату отец еще пять лет назад переоборудовал под свой кабинет и библиотеку. Посему, если я и зависал в этом доме, то ночевал у брата. — Ты не понимаешь. Хочу свою изостудию, чтобы большие окна, пространство и прочее... — Могу предложить чердак, там потолок ого-го и широкие окна. — И барахла еще от твоей бабки румынки. — Ну так возьми и разгреби. Или думаешь, все забесплатно? И потом, я осенью с отцом много чего пожег, всего-то и надо оставшееся перетаскать в один угол, помыть. Может, покрасить, и вуаля — своя собственная изостудия на дому. Колька рухнул к себе на кровать со всего размаха с великим стоном мученика и закинул руки за голову. — И чего не остались? Та, с титьками была просто смак. Ну да, забесплатно... Обычно, если Мишка приводил ко мне девиц, он с ними и рассчитывался. Во всяком случае, я ни разу не платил. — После таких титек будешь ходить по одному интересному адресу и колоть жопу несколько месяцев подряд. А еще тебе ершиком будут чистить уретру, потому как подцепишь весь букет венерических заболеваний. Если вообще конец не отпадет. — Так в гондонах же! — воззрились на меня карие глаза. — Сто процентной защиты нет никогда. — Я же прикрыв глаза, решил поговорить о самом Коле. — У вас что, девок на отделении красивых нет? — Ну почему же, есть... Колька встал с кровати и зашарил по полкам шкафа, доставая мне простынь, подушку и одеяло. — Только их выгуливать надо, ухаживать... И за свои деньги. Все такие с претензиями и с гонором. А те... что попроще, так сам не трахну, даже если заплатят мне. — И чего так? Мне кинули в смеющуюся рожу подушки, пришлось ловить. — Не встанет! Знаешь, как развивается чувство прекрасного, когда каждый день перед глазами шедевры мирового искусства? И статистки для позирования НЮ с такими фигурами, что, блин, рисуешь ее и течешь... Иногда стояк часами держится, ей богу, мольберт словно дополнительная рука снизу подпирает. И мне на голову водрузили весь спальный комплект. — М-да. Тяжела жизнь художника — вредное производство, да и только. — А я о чем говорю, — хмыкнули в ответ. — Это тебе не с цифрами бегать и программки писать. Тут, блин, либо станешь импотентом, либо... Николай попробовал продолжить ускользнувшую свою мысль, но у него не вышло, сравнение явно ускользало. — Голубым? — подсказал я, и в меня бумерангом полетела тяжелая рейка. Я же захохотал, стягивая с себя верхнюю пропотевшую одежду. — Чо, совсем, что ли, того? — Колька покрутил пальцем у виска. — Чтоб у меня и на парня! Хотя... — Меня оглядели приценивающимся взглядом. — Разве что на тебя! — добил меня братишка, заваливая под себя на диван и усаживаясь сверху в позе наездника. — Олега, засранец, жадным не будь. Попозируй, а? Ну хотя бы один раз Ню! Я оглядел шаловливого котенка на себе и запустил программу «противоколькин пиздец!», вцепляясь в его подреберье настырными пальцами. Колька взвизгнул, подпрыгнул в воздухе и тут же оказался уже подо мной. Щекотки он боялся с детства до уссячки, особенно подмышками и по бокам. — Ни за что! Чтобы ты мой член нарисовал? И яйца? — Так я тебя посажу так, что видно не будет. А-а-а! Отпусти-и-и, описаюсь! Я скатился с ржущего уже в настоящей истерике братишки. — Я сказал — нет. — Говнюк! — еле вставая с умятого дивана и заправляя мне спальное место. — Так не честно. Ты такой красивый. — Ты тоже, — я оглядел его поджарое тело. — Местами очень даже ничего. — Именно, что только местами. А ты весь! И фигура как у Аполлона, и лицо. Я нашим девкам показал твое фото с этого Нового Года. Так они не поверили, что ты мой брат. Конечно, и волосы смоляные, и глаза чернее ночи, а кожа... И почему у меня вечно смуглая, а твоя белая, как алебастр? — Зато ты не обгораешь, как я. — А у тебя нет этих долбанных веснушек! — И что? Коля, ты тоже очень симпатичный. Ну в мать я, в свою мать! Ты же видел Софию и не раз — румынские корни, замешанные на немецкой и польской крови. А во мне еще разбавленные русской. — Я сел на застеленный им диван, разбираясь в футболке с длинным рукавом. — Ну да... — Николай рухнул ко мне под бок и положил лохматую голову на мое плечо. — А я простой рязанский парень, похожий на нашего отца. — Да нет, на Свету тоже. Мне всегда твои волосы нравились. Ты как одуванчик! — я запустил ему в светлую шевелюру руку и попросил. — Покажи свои последние работы, а? Он согласно кивнул, встал, доставая увесистую папку, пока я напяливал на себя верх. — Вот, держи. Только не падай, портрет у меня шибко хромает... Я развязал завязочки и углубился в его наброски. Всегда любил его рисунки и в детстве, и тем более сейчас. Яркие краски, непосредственность исполнения, оригинальные композиции. С одной стороны вроде как все четко и правильно, лаконично, но с другой чувствуется неполная гармония. И поэтому у Кольки рисунок всегда живой. Динамичный, неустойчивый. Как уравнения с непостоянными или функции с широким размахом выборки данных. — По-моему, у тебя получился замечательный портрет. И что в нем не так?! Девушка с портрета смотрела на меня, как живая. С пухлыми губами, открытыми круглыми глазами, высоким чуть выпуклым лбом. Было видно, что девица с характером, особой упертостью и определенной харизмой. Этакая кудрявая язва — сама себе на уме. Я повертел в руках изображение незнакомой девицы. И увидел, как побледнел Коля, выдергивая из моих рук этот портрет. — Что не так? — я приподнял смешливо бровь. — Это не я рисовал... — покаялся Коля. — Не ты? А почему он у тебя тогда? — Я украл... после зачетной выставки. Не утерпел и стащил. Я обалдел от того, что Николай мог такое совершить. — Зачем? — Ну, это... Елизавета, и она мне очень нравится... — Кольку резко бросило в краску. — А... — протянул я, а потом уточнил. — А как же сам художник? — Я же сказал, после зачетной выставки. А Руслан... он вряд ли даже заметит. — Это еще почему? — удивился я. Как это так? У человека увели работу, а он ни слухом ни духом. — Он гений... У него практически все работы с просмотров уходят в фонд. Колька погладил портрет этой Лизы, особенно нежно касаясь губ кончиками подрагивающих пальцев. Я тяжело вздохнул, м-да, а у моего братишки, оказывается, настоящая безответная любовь. Эх... Лизавета-Лизавета, что ж не шлешь ты мне привета? Коля понуро вжал голову в плечи и тоже вздохнул. — А она любит его. — Того самого Руслана? Да? — попытался я строить догадки. — Что, так красив? — Необычный... я бы сказал... весь в себе. А ты разве его не помнишь? Колька положил свой драгоценный портрет и подлетел к полкам, усиленно зашарил по ним. — Вот. Он же учился в моем классе. Мне тыкнули общую фотографию, где в самом конце стоял, прячась в тени других, какой-то светловолосый паренек. Но то ли фото именно в этом месте было некачественным, то ли мальчик не изъявил особого желания сниматься... Посему, кроме лохматой головы, острого подбородка и нижней пухловатой губы, ничего невозможно было разобрать. Я покрутил и так, и этак. И правда, ничего необычного. Ребенок как ребенок. — А получше фото нет? А то это совсем старое. — Из школьных это единственное, его в девятом перебросили из нашего «б» в «а» класс. Помню, Сергей Лукич был шибко против этого. Так его никто слушать не стал. Вот, сучки, у нас тогда еще Оксанку забрали и Вальку. Всех самых сильных. Хотя... вроде на Новогодней выставке мы все фоткались, может... и попал в кадр. Теперь Коля уже подлетел к своему стационарному компу и, полазив в архивах, вывел какую-то папку на весь экран. — Так, вроде было где-то здесь! Лица, лица, лица... Молодые, радостные полные энергии и счастья. Попалась и Елизавета. На ней Коля завис минут на пять, и я понял, почему моему брату так нравилась эта девица. Кто бы сомневался — четвертый размер груди, с весьма глубокой мягкой ложбиной в открытом разрезе. — Вот черт! И здесь он как-то сбоку. Мне увеличили участок кадра, но зернистость снова не дала разобрать более четко. Как будто этот Руслан специально не хотел сниматься. — Он не общителен? — Да как тебе сказать. Он открытый, всегда был таким. Но когда с ним говоришь, даже о чем-то простом, понимаешь, что ты ему неровня. — Высокомерен? — гадал я, разглядывая нечеткий профиль. — Нет. — Заносчив? — Нет, не то, все не то... — помотали удрученно головой. — К примеру, обсуждали как-то картину, я уж и не помню какого художника и какую именно. У всех одно мнение, а у него вразрез со всеми. Иногда настолько разительно отличается, что на него орут педагоги. Его к декану чуть ли не каждую неделю таскают и все пытаются вышвырнуть из университета. — И как? — я начинал понимать, что наконец-то нашел кого-то равного себе. — Никак. Уйдет, поговорят тет-а-тет, а на следующий день опять скандал. Он же упертый, как Лешка! Ну, ты же Алексея, своего сверстника, помнишь? — Алексея? Того тупого лба из «г»? — Ну да, вы еще все время эту Лерку делили вдоль и поперек. Так вот, Алешка его родной брат. — И ничего мы не делили. Мне она на хер не сдалась. Может Лешка и вертел ее пизду на своем члене, а у меня и в мыслях не было закрутить с ней. Но Лерка, это же еще та скотина! Она умудрялась устроить все так, как будто мы с ней сутками кувыркались в кровати, причем оба. До обеда, к примеру, я, а после — Лешка. И у ней от меня как минимум тройня, а от Лешки — двойня. А ты говоришь — женись! — прорвало меня не к месту. Лешку я помнил, еще бы. Сколько же мы друг другу крови попортили из-за Леркиной ненюханной пизды, даже не учась в одном классе. Но Лешка был из соседнего подъезда. И мы все время оказывались друг у друга на виду. Я говорил, что Алексей тупой. Если бы... Он был ленивым, наглым, огромным засранцем. Вылитый его отец — такой же медведь с замашками гризли. А у Валерии просто имелась мания сталкивать нас с Лешкой лоб в лоб. И, улыбаясь, смотреть издалека на наши смертельные разборки. Только из-за одного этого я и не хотел идти на этот сраный «Вечер выпускников». — А со стороны казалось у вас любовь-морковь. — Угу, целая грядка, одна на двоих с Лешкой. Коля, мало ли что может показаться, тем более со стороны. Алексей вот тоже и слушать мои оправдания не хотел. Просто налетал и бил, а я отвечал и, естественно, тоже кулаками. — Зато после Лешки к тебе никто не лез. Ты ж этого лба укатывал. На раз-два! Колька с удовольствием подпрыгнул на своей кровати как на батуте. Ну дите и только! А туда же, так и лезет прошвырнуться по бабам, коль его безответная любовь не дает своей пизды. — Всякое бывало, — буркнул устало я. И правда. Раз на раз не приходилось. Когда он меня, когда я его. Единственное хорошо — Лешка дрался один на один и никогда в личные свои разборки дружков не впутывал, впрочем, я тоже никогда не напрягал этим ни Вовку, ни Федьку. Да и зачем? Разбирался всегда сам. — А вот Руслана не помню. Я снова пригляделся к монитору и понял только одно. Как я не походил на Кольку, так и Лешка, судя по всему, даже габаритами не напоминал отдаленно этого художественного гения. Да и потом, на кой мне сдался в выпускном классе сущий мальчик из шестого? — А он что, и в школе был гением? Я отошел от компа. И услышал снова задумчиво Колькино. — Да как сказать... Я только в девятом узнал, что он параллельно со средней закончил еще и художественную школу с отличием. И продолжал в выпускном классе ходить в изостудию при университете. Руслан даже поступил на Архитектурный на повышенную стипендию. Это я вечный халявщик, учусь за счет денег мама и папа. И где? На дизайнерском! Конечно, это направление очень престижно, особенно сейчас. Но, если честно, среди художников дизайнеры, считай, самый отстой. — Но вроде как вы же тут все вместе? — я кивнул на фотографии с выставки. — Все такие веселые, непринужденные. Значит и ему среди таких же творческих людей, как и он сам, хорошо? Колька тяжело вздохнул. Разговор о Руслане выходил еще тяжелее, даже чем о Елизавете. — Вот, к примеру, — нашелся мой брат, — объявили у вас конкурс по какой-либо математической дисциплине. Кто выиграет? — Декан матфака! — ухмыльнулся я. — Среди молодых специалистов и студентов, — поправился Николай. — Смотря в какой области. И как будет занят каждый из нас. Вот если я не добью эти чертовы подсолнухи до понедельника, вот это, и правда, будет сущий пиздец! А ты говоришь — конкурс. — Вот видишь, сколько непостоянных в твоем случае. А у нас заранее известно кто — Руслан. — Ну не может же он во всем преуспеть? Он же, как я понимаю, будущий архитектор? — И что! Даже старожилы на него зуб имеют. Им так вообще хоть топись. А ведь у нас талантов много, и большинство на пятых и четвертых курсах. А как Руслан поступил — началось. Любой проект, абсолютно все что угодно. Живопись, графика, композиция, портрет, мультипликация. Полный абсолют во всем... Естественно его не любят, сторонятся. Тем более, он и на мордашку ничего. Девки так и липнут. «Ничего?» Впрочем, по фотографии не видать, чего там и где это самое «ничего!». Да и я сильно не пытался там что-то рассмотреть, тем более тетя Света звала к столу. Время позднее, пора было набить желудок и завалиться спать.