Сердце в тысячу свечей

      Мне кажется, это одна из самых длинных ночей в моей жизни. Помню, я лежала на неудобной койке в Тринадцатом и много-много часов подряд не могла уснуть. Тогда было больно и страшно: я не знала, где Пит. Сейчас это чувство куда ужаснее: я знаю, где он.       Несколько раз легкая дремота подступала, но ревность клыкастым зверем неотступно стояла возле моей кровати – я просыпалась с именем напарника на губах и, сжимаясь от почти физической боли, корчилась на постели, переворачиваясь с боку на бок.       Его губы целуют не меня.       Его руки касаются не моего тела.       Я могла бы изменить все это. Но струсила.       После двух Арен с их беспощадными Играми я испугалась прикосновений незнакомого мужчины?..       Темнота не спасает – даже в кромешной тьме меня преследуют видения, как чужие женские ласки не противны Питу; как он стонет, но уже не со мной…

***

      Как ни странно, приглашение Сноу к завтраку в общей столовой я принимаю без возражений: одиночество ожидания невыносимо.       Снова следую за миротворцем, хотя, наверное, путь нашла бы и сама: маршрут не сравнится с тем, чтобы выискивать звериные тропы в диком лесу.       Столовая нежится в утреннем свете, а президент снова листает газету, которая отправляется в сторону, стоит ему увидеть меня. Наверное, для кого-то это честь, но мне она не нужна.       – Доброе утро, мисс Эвердин!       – Доброе.       Сегодня Сноу не выбирает для меня стул, так что я, опережая его, усаживаюсь чуть ли не на другой конец стола. Девушка-прислужница наполняет мою тарелку, и, поскольку вчера практически не ела, я с аппетитом набрасываюсь на еду.       Я совершенно непрочь позавтракать в тишине, но у президента другие планы: мы ведем почти дружескую беседу, хотя я больше молчу, выплескивая свое раздражение на прожаренную куриную ножку, которую безжалостно раздираю на куски. Сноу много пьет, но, к моему удивлению, совершенно не пьянеет – зрачки не расширены и голос не дрожит.       Передо мной уже оказывается десерт, когда дверь за моей спиной открывается и, повернувшись на звук, я немею от увиденного. Внучка Сноу входит в столовую вместе… с Питом. Я вся будто сжимаюсь, отказываясь верить мимолетной догадке, и часто-часто дышу, повторяя себе «нет, нет, нет». Широкая и, как мне кажется, победная улыбка президентской внучки ранит в самое сердце, но я гоню от себя подобные мысли. «Этого не может быть».       Девица устраивается, как и вчера, ровно напротив меня, а напарник садится рядом – он легко касается моего плеча, здороваясь, но, как я не пытаюсь, не могу поймать его взгляд.       – Всем приятного аппетита! – говорит Ребекка, но мне теперь совершенно не до еды. Надкушенный кусок торта так и остается лежать на блюдце.       Пит ест мало и, похоже, через силу. Молчит.       В отличие от него, белобрысая девица выглядит совершенно счастливой и тараторит, буквально, без умолку. Я пропускаю ее речи мимо ушей – не свожу глаз с Пита: хочу понять, о чем он думает, но напарник словно отгородился от меня невидимой стеной.       Наклоняюсь, придвигаясь к нему вплотную, и стараюсь заглянуть в родные голубые глаза. Он отворачивается.       – Отстань от парня, Огненная, – предлагает мне Ребекка. – Он, наверное, не выспался, всю ночь глаз не сомкнул.       Я замираю от ее слов, но от меня не укрывается мгновенный и злобный взгляд напарника, брошенный на капитолийку. Где-то возле самого горла скапливается тошнота, а мои губы начинают дрожать как в лихорадке. Я все еще повторяю про себя: «нет», но сама уже не верю этому.       – Думай, когда говоришь! – обрывает Пит, но я с отвращением понимаю, что он не спорит с ее словами.       Почва буквально уходит из-под ног, и я механически хватаюсь за край стола, сжимая в руках скатерть. Бокал с чем-то красным летит вниз, ударяясь об пол и разлетаясь на осколки. На моих ногах и штанах Пита появляются пятна почти-крови: мы с ним оба проваливаемся в ад, а капитолийские переродки отрывают от нас сочные куски плоти.       Ребекка прячет смешок, поджимая губы, а Сноу распаляется по поводу моей неуклюжести.       Не успеваю сама собрать осколки – безгласая уже суетится рядом, а я, будто со стороны, наблюдаю за тем, как рука Пита ложится поверх моей. Ощущаю успокаивающее нажатие его пальцев и с надеждой поднимаю глаза, отчаянно желая увидеть во взгляде напарника привычное тепло. Оно есть, но с горьким привкусом беззвучного «прости».       Стискиваю его руку, хватаясь за нее как за спасительную соломинку, но, стоит Ребекке подать голос, все мои уговоры разбиваются, как тот бокал - сразу и вдребезги:       – Ты попросишь ее собрать чемодан к нашему отъезду? Или справишься сам?       Я почти слышу, как удивленно и часто хлопают мои ресницы.       Открываю рот, но, не произнеся ни звука, закрываю.       Уговоры больше не помогают – очевидная и отвратительная правда лезет наружу.       Срываюсь с места и бросаюсь прочь. Миротворцы, стоящие у дверей, сперва дергаются, собираясь меня поймать, но вероятно оттого, что Сноу ничего им не приказывает, позволяют выпорхнуть из белоснежной клетки.       Я бегу, не разбирая дороги. Перед глазами мутная пелена подступивших слез, так что за первым же поворотом я налетаю на безгласую и, споткнувшись, падаю на пол. От неожиданности прислужница роняет поднос, рассыпая вокруг сотню маленьким ягодок, которые фиолетовыми бусинами катятся в разные стороны… Морник? Не успев даже подумать, я хватаю горсть и хочу спрятать ее в карман, но рука безгласой накрывает мою и удерживает, удерживает настойчиво, не давая совершить глупость.       Поднимаю глаза и уже в который раз за это короткое утро не верю сама себе: возле меня на полу сидит Джоанна и предупреждающе качает головой.       – Пусти, – приказываю я.       Мэйсон не подчиняется. Ее глаза сверкают злостью, будто обвиняя меня в чем-то. Дергаю руку, но у Победительницы стальная хватка – она отпускает меня, только когда забирает все до одной ягоды.       – Они мне нужны, – бормочу я, но Джоанна непреклонна.       «Дура». – Девушка не может говорить, но я читаю по губам.       Хочу возразить и обозвать ее в ответ, но внезапно Мэйсон теряет ко мне интерес, превращаясь в такую же безмолвную и покорную прислужницу, как остальные: позади меня раздаются тяжелые шаги. Не оборачиваюсь, потому что эту походку узнаю из тысячи. Подрываюсь и бегу. Не хочу его видеть.       Укрываюсь в своей спальне и пару мгновений надеюсь, что нашла убежище: слишком поздно соображаю, что это глупо – спальня у нас с Питом общая, он найдет меня здесь.       Прячусь, усаживаясь прямо на пол между кроватью и окном, прижимаюсь спиной к высокой постели так, что с порога можно разглядеть только кончик моей макушки, – надеюсь, что напарник не заметит меня.       Дверь открывается почти бесшумно, и Пит проходит внутрь, останавливаясь прямо передо мной. Он мнется с ноги на ногу, выжидая, но я не поднимаю глаз.       – Я могу присесть?       Секунду размышляю. Искренне хочу отказать, так что сама удивляюсь своему тихому:       – Да. Когда Пит усаживается рядом, его плечо касается моего, но я не отодвигаюсь. Мне грустно и хочется плакать.       Молчим.       Слишком долго молчим, проходит почти вечность, когда я, горько усмехнувшись, произношу:       – Она оказалась не уродиной…       Чувствую, как Пит напрягается и, густо выругавшись, резко подается вперед; так быстро, что я едва успеваю дернуть его за рукав, пресекая попытку встать.       – Не уходи… – мольба срывается с губ и кажется больше похожей на крик раненной души.       Напарник тяжело вздыхает, но остается в сидячем положении, а я поворачиваюсь к нему всем корпусом и заставляю посмотреть мне в глаза. Я хочу видеть в его взгляде ту же нежность, что плескалась там всегда. Хочу знать, что ничего не изменилось с появлением Ребекки. Хочу прочесть, что мы все еще вместе...       И не понимаю, что нахожу в голубых глазах.       Пит выглядит растерянным.       Его руки тянутся ко мне, но опадают, будто он не уверен, что имеет права касаться меня. Он сомневается, а я напротив – мне до невозможного хочется почувствовать себя в кольце его надежных рук.       – Обними меня?       Напарник не сопротивляется: не проходит и мгновения, как он привлекает меня к себе. Обхватываю талию Пита в ответ и крепко-крепко прижимаюсь к нему; тепло его тела действует на меня обезоруживающе: пара слезинок противно щиплет глаза, но я часто моргаю, смахивая их. Пытаюсь собрать себя по кусочкам, исцеляясь в объятиях того, без кого уже не могу.

***

      – Пит? – голос Клариссы раздается прямо возле двери, она дергает за ручку, но не может войти: сквозь пелену своего отчаянья я не заметила, когда Пит запер дверь на ключ.       Прикрываю глаза и крепче обнимаю напарника, хотя понимаю, что остались считанные секунды нашей чуть ли не ворованной у Капитолия близости.       – Мне все равно придется открыть, – негромко говорит напарник, успокаивающе целуя мою макушку.       – Знаю, – отзываюсь я обреченно.       Риса снова стучит, вынуждая меня разжать руки и выпустить Пита из своих объятий.       Не поворачиваю головы, когда дверь открывается и напарник о чем-то беседует с Клариссой. Она уходит так же внезапно, как появилась, а Пит вновь запирает нас, отделяя от внешнего мира. Я удивляюсь тому, что он не возвращается ко мне, а ложится на свою половину кровати, закладывая руки за голову и задумчиво уставившись в потолок.       Разворачиваюсь, стоя на коленках и упираясь локтями в край кровати, зову его. Напарник прикрывает глаза, даже не повернув головы. Чувствую неладное и забираюсь на постель, подползая ближе к Питу. Он ощутимо вздрагивает, как от холода, поэтому я торопливо накрываю нас одеялом и жмусь к его телу, положив голову на крепкое плечо.       Вслушиваюсь в биение его сердца под своим ухом, понимая, что мое бьется почти так же: с нервными передышками. Нам обоим страшно. Кажется, я всю жизнь только и делаю, что боюсь: сначала Жатвы, потом Игр. После самого Пита, теперь за него. Замкнутый круг, из которого мне, наверное, уже не выбраться.       – Мне нужно собрать вещи, – безжизненно говорит он.       Я напрягаюсь.       – Ты меня бросаешь?       – Нет! – мгновенно отвечает Пит, притягивая меня к себе так, что я почти лежу на нем. – Я никогда тебя не брошу, Китнисс!.. – Он отводит взгляд, – Только, если ты сама…       – Я тоже тебя не брошу, – поспешно обещаю я.       Точно слышу, как от моего признания сердце Пита ускоряет бег. Он берет мою правую руку в свою и переплетает наши пальцы – такая желанная для меня ласка, и такое горькое признание:       – Я вынужден уехать... на семь дней.       – Неделя? – охаю я, отстраняясь и приподнимаясь на локтях.       – Да.       – С ней?       Тишина. Я и сама уже знаю ответ.       – Да.       Тишина.       – Ясно.       Отодвигаюсь, сползаю с постели. Странно, я ничего не чувствую: ни злобы, ни отчаянья. Даже ревности нет. Оцепенение и отупение – самые подходящие слова, описывающие мое состояние.       Теперь уже Пит пытается поймать мой взгляд, но я не хочу – вырываюсь и ухожу к широкому платяному шкафу. Распахиваю дверцы и под полками, вплотную забитыми вещами, нахожу чемодан.       Не совсем осознавая свои действия, кладу чемодан на кровать, не торопясь заполняю его одеждой Пита: несколько футболок, сменные штаны, нижнее белье. Вещи ложатся ровными стопками, уголок к уголку.       – Что ты делаешь? – тихо спрашивает напарник.       – Что непонятного? – огрызаюсь я. – Собираю тебе вещи.       Кажется, мои руки подрагивают, но я игнорирую это. Беру очередную вещь – белоснежная рубашка – и встряхиваю ее, прежде чем отправить в чемодан. Вижу, что Пит встает с кровати, замечаю раскрытую ладонь, которую он тянет в мою сторону, и чувствую его попытку вырвать у меня из рук рубашку.       – Китнисс, – осторожно говорит он, – отдай.       – Нет, – я уверена, что мне не нужна его помощь, только напарник настроен решительно и применяет силу, совершенно ощутимо потянув ткань на себя.       – Отдай, пожалуйста, – просит он, стараясь быть ласковым, но проявляя настойчивость.       Упорствую, вцепляясь в рубашку.       – Мне. Не. Нужна. Твоя. Помощь, – отчеканиваю я, сверкнув на Пита глазами.       Он выглядит взволнованным, озабоченным и... злым?       Пит страдает. И снова по моей вине.       Внезапно плотину моего видимого самообладания прорывает: я знаю, что мое лицо стремительно краснеет от нахлынувших чувств, и я, ощетинившись, нападаю.       – Мне не нужна «такая» помощь! – выкрикиваю я. – Не смей, Пит, слышишь? Я запрещаю!       Выпускаю из рук злосчастную рубашку и следом выхватываю из чемодана уже уложенные вещи: с яростью подбрасываю их в воздух, кидаю вокруг, швыряю в лицо Пита. Тряпки цветными всполохами разлетаются вокруг.       – Прекрати жертвовать собой ради меня! Я не заслужила всего этого! Не смей умирать ради того, чтобы я жила, потому что я все равно жить не буду! – ору во все горло, выплескивая боль последних дней.       Пит пытается поймать меня и удержать за руки, но я царапаюсь и вырываюсь.       – Я не буду жить с грузом твоей смерти на шее!       Напарник скручивает мои запястья и старается прижать к себе.       – Я не умираю, Китнисс, успокойся! Пожалуйста!..       Я не слушаю его, продолжая кричать:       – Кларисса дала мне право выбора, и я решила! Все, решила окончательно! – дергаюсь, не успокаиваясь.       Пит что-то говорит мне, но смысл слов ускользает от меня: понимаю, что плачу и кричу, кричу и плачу.       – Мне не нужна твоя жертва! Потому что я не смогу... Я не смогу жить... Без тебя...       Силы будто начинают покидать меня, и напарнику, наконец, удается прижать меня к своей груди. Я утыкаюсь носом в его шею, но продолжаю, как заведенная, повторять:       – Не уходи... Не уходи...       Пит так сильно обнимает меня, что мне становится больно, он словно пытается переломать мне все кости. Его объятия такие крепкие, что, хотя он уже не держит мои руки, я все еще не могу ими пошевелить – они зажаты между нашими телами.       – Не уходи…       – Я не могу остаться… Я не могу позволить кому-то обидеть тебя…       От его коротких слов внутри меня снова разгорается пламя. Группируюсь и яростно отталкиваюсь от него: напарник не ожидал и на мгновение отшатывается назад. Мне хватает этого, чтобы рвануться к двери. За долю секунды проворачиваю ключ в замке и открываю себе дорогу на свободу. К сожалению, Пит уже все понял и догоняет меня: он так сильно и внезапно давит на дверь, что она с оглушительным стуком захлопывается прямо перед моим носом, едва не прищемив мне пальцы.       – Китнисс, прекрати! Куда ты собралась?       Отскакиваю, не даю ему схватить меня снова, дергаю за ручку двери.       – Ты не остановишь меня, Пит! Это я заварила кашу, мне ее и расхлебывать! Сноу затеял это все, чтобы достать меня – вот она я, пусть получает!       Напарник дергает меня за плечо, рывком поворачивая к себе.       – Даже не думай! – он угрожающе рычит.       Не воспринимаю предостережение и упорно пытаюсь открыть дверь.       – Пусти!       – Нет!       – Я должна, ты не понимаешь!..       Мои аргументы застревают в горле, когда Пит, выворачивая мне руку, со всей силы дергает на себя и, едва я ударяюсь грудью о его грудь, затыкает меня поцелуем. В нем нет ни капли нежности – сплошная агрессия и напор, которые требуют от меня подчинения. Руки Пита болезненно сжимают мои предплечья, а его губы безжалостно терзают мои. Писк слабого сопротивления разбивается где-то между нами, и я понимаю, что отвечаю на поцелуй: обвиваю талию напарника руками и сама прижимаюсь к нему.       Он учащенно дышит. Замечаю, что и я тоже.       Пит отстраняется, упираясь лбом в мой лоб и, заглядывая в глаза, жарко шепчет:       – Неужели ты хоть на минуту можешь подумать, что я тебя отпущу, Китнисс? Что я позволю чему-то плохому случиться с тобой?       По спине ползут мурашки, а мои руки, все еще лежащие на пояснице напарника дрожат.       – Ты моя, Китнисс, ты моя… Я пройду через ад и все равно найду дорогу обратно… Ты моя, моя…       Я сама подаюсь вперед, накрывая его губы своими. Пит, жадно втянув в себя воздух, принимает мою ласку. Между нами поцелуй-обещание: он не разлюбит. И я не разлюблю.