Сердце в тысячу свечей

включена публичная бета! заметили ошибку? сообщите мне об этом:)

      Пустота была бы моим спасением.       Отрешение стало бы мне союзником.       Боль разрушает меня, делая слишком слабой.       Последние семь дней моей жизни, словно разбитые стекляшки, они похожи одна на другую и все-таки колючие по-разному. Эти дни прошивают насквозь мою кожу, режут внутренности, шрамируют душу. Тоска теперь вечный мой спутник и лучшая подруга.       Видимо, я настолько ушла в себя, что Сноу даже сжалился: в этой пустоте мне позволено видеть знакомое лицо. Джоанна. С тех пор, как у меня забрали Пита, ей, наверное, поручили приглядывать за мной?       У нас странные отношения: я ненавижу ее за то, что она предала меня и Пита, когда мы пытались выбраться из темницы, и все равно я благодарна ей за то, что она рядом, несмотря на ее собственные потери. Я стараюсь не думать о том, зачем президент разрешает нам общаться: у него на все есть причины, и я хочу оттянуть момент, когда узнаю о них.       Мы с Джоанной обе искалечены, она телом, я душой, но временами мне кажется, что Победительница из Седьмого намного лучше справляется с тем, что ей уготовила судьба. Даже после того, как Сноу отрезал ей язык, она не стала более покладистой, лишь острых слов больше не слышно. Колючка в Джоанне еще жива.       Я безразлично поднимаю на нее свой взгляд, когда Джоанна грубо толкает меня в плечо.       «Надоела твоя кислая мина», – говорят мне ее глаза.       – Так уходи! – кричу я в ответ.       Слезы снова собираются в уголках глаз, жгучие, ярые, и мне в который раз уже кажется, что мой организм целиком состоит из жидкости, и вся она готова пролиться в ожидании человека, которого я люблю.       «Сегодня», – снова толчок от безгласой.       Татуировка на лице Джоанны смотрится просто ужасно: как метка, поделившая ее жизнь на «до» и «после». Было время, все мы считали, что роковые дни в нашей жизни – Голодные игры, да только президент Сноу умеет и оставшиеся куски существования поделить по частям.       – Уходи! – не унимаюсь я.       Джоанна смиряет меня долгим внимательным взглядом, что-то щелкает в груди, и я уже готова извиниться перед ней, но не успеваю: равнодушно пожав плечами и прихватив поднос, на котором приносила еду, она выходит за дверь. Я слишком поздно понимаю, что снова оттолкнула, наверное, единственного друга, который у меня теперь есть.       Доверяю ли я ей? Не знаю, только никого взамен Джоанны мне пока не найти.       Мои дни похожи на пытку: аппетита нет, я запихиваю в себя еду усилием воли, мало сплю, днем слоняюсь, как тень. Все до единой мысли вертятся только вокруг Пита. Он страдает из-за меня.       Его насилуют, используют и принуждают. Его тело, ставшее мне любимым и таким дорогим, распинают в угоду капитолийской девицы!..       Но что, если Питу там не так уж плохо?       Это еще хуже.       Ребекка красива, мне даже и пытаться нечего сравниться с ней. Ее губы, наверное, знают, как правильно целоваться, не на камеру, а так, чтобы кровь закипала внутри; ее тело, могу поспорить, знает, как прогнуться, чтобы соблазнить мужчину. Даже Пита.       Сомнения!..       А я ведь обещала ему, что люблю. Разве доверие – не часть того огромного чувства, что люди называют любовью? Мои родители любили друг друга и доверяли. Я отдала Питу свое тело, тогда почему моя душа покрывается коркой льда, едва я думаю о том, что он прикасается к другой женщине?       Мне противно. Мерзко даже думать о таком.       Он сравнивает нас? Меня и Ребекку? Она лучше?       Бесцельно скольжу взглядом вокруг себя: все идеальное, блестящее, без единой пылинки. Столы, камин, проектор, журнальный столик и даже с обоев давно оттерли хитрый чайный узор, что я нанесла. Все, что ждет здесь Пита, когда он вернется, новое, капитолийское.       И только я – старый диван с подпиленной ножкой из Двенадцатого.       Резко поднимаюсь на ноги, когда мне начинает казаться, что стены комнаты сжимаются, грозя раздавить меня. Выхожу в коридор и – уже в который раз – отмечаю про себя, что меня никто не останавливает: может, попытайся я покинуть дворец, Сноу усилил бы меры безопасности и приставил ко мне пару миротворцев? С другой стороны, президент может быть уверен в том, что у меня связаны руки...       Прим, а теперь Пит...       Они – мои крылья, а сойки ведь не умеют летать без них.       От нечего делать брожу туда-сюда, пока не устают ноги, на каждом этаже одно и тоже: роскошь и тишина. Обитатели дворца торопятся пройти мимо – безгласые и капитолийцы, которых я не знаю, – им нет дела до одинокой разбитой девушки, вроде меня. Мне они так же безразличны.       Минуты текут мучительно медленно, тащатся, словно замедленные чьей-то недоброй рукой: сегодня седьмой день моей личной пытки.       Сегодня должен вернуться Пит.       Я не знаю, что скажу ему или что сделаю.       Хочется хотя бы увидеть его глаза, обнять, прижаться как можно ближе и почувствовать его запах, такой родной и такой... мой.       Я боюсь.       Мне страшно не увидеть в глазах Пита прежних чувств ко мне. Горькая ирония, он столько времени так искренне предлагал мне свою любовь, а я отказывалась от нее, будто и вовсе не нуждалась…       Теперь наша любовь – мой воздух. Только бы Сноу не перекрыл кислород.       За ужином президент уже привычно читает газету, а я сижу молча, смотрю только в свою тарелку и, кажется, веду счет секундам, которые остались до конца моих мучений.       – Мисс Эвердин, – голос Сноу нарушает тишину. – Меня беспокоит отсутствие у вас аппетита, так и заболеть недолго.       Я поднимаю на него глаза, но тут же отвожу их.       – Не переживайте обо мне.       – Я не могу себе подобного позволить, – настаивает президент. – Вы не забыли? Скоро ваша свадьба, и жители Панема ожидают, что вы, мисс Эвердин, будете светиться от счастья.       Кое-как засунутый в горло кусок мяса застревает там, и я почти задыхаюсь.       Свадьба…       Истеричный смешок прорывается наружу. Наша с Питом клетка станет золотой, но от этого не перестанет быть тюрьмой.       Я старалась гнать от себя подобные мысли, но что в этом толку, если рано или поздно ответ станет очевидным? Я вскидываю голову и надеюсь, что мой голос звучит твердо.       – После этой свадьбы... нас оставят в покое?       Бровь президента изгибается.       – Я вас не понимаю, мисс Эвердин. Объясните?       Мои щеки становятся розовыми, но я решаюсь идти до конца.       – После того, как я и Пит поженимся, его по-прежнему будут принуждать... к оказанию услуг?       Мне мерещится легкая усмешка на его губах, впрочем, я не уверена – седая борода и поднесенный бокал с вином скрывают от меня истинную реакцию Сноу.       – Мы обсудим это, когда придет время, – спокойно отвечает он.       Мои веки на мгновенье опускаются, я ненавижу эту неопределенность, я ненавижу все эти игры. Я ненавижу Сноу!       – Я хочу знать сейчас! – требую я.       Теперь у меня нет сомнений: президент улыбается. Его зубы сверкают, а мне кажется, они похожи на клыки падальщика.       – Вы не в праве ничего требовать, мисс Эвердин. Вы ведь еще помните, что жизнь... сложная штука, и никто не знает, какая беда может приключиться с вашей сестрой?       Я стискиваю челюсти так сильно, что слышу скрежет собственных зубов.       Мне так больно и так невыносимо одиноко! Будь Пит рядом, он бы обнял меня, и в его руках я чувствовала бы себя лучше...       – Моя внучка вернулась, – сообщает Сноу, заставив мое сердце забиться чаще.       – Давно? – вырывается у меня.       Президент пожимает плечами.       – Еще днем.       Сердце с гулом летит вниз и того и гляди разобьется об пол.       – Но...       – Нет, мисс Эвердин, – наблюдая за моей реакцией, продолжает Сноу, — мистер Мелларк не приехал.       Я слышу оглушительный звон, когда мое сердце все-таки достигает нижней точки и взрывается изнутри.       – Нашлось еще несколько дам, которые были весьма настойчивы в поисках его общества. Я не сумел им отказать.       – Да как вы! – я вскакиваю со своего места, готовая броситься на Сноу и растерзать его.       – Сидеть!       Его голос внезапно такой громкий, что у меня закладывает уши. Я не припомню, чтобы когда-нибудь президент хоть на минуту терял над собой контроль. Для большей убедительности сразу три миротворца отделяются от стен, возле которых они стояли, и угрожающе приближаются ко мне.       Я опускаюсь на стул и крепко вцепляюсь пальцами в вилку.       – Держите себя в руках, мисс Эвердин, – поняв, что я моя вспышка угасла, говорит Сноу. – Мистер Мелларк вернется, когда придет время. Все, что остается вам, – ждать.