Сердце в тысячу свечей

      Мои глаза застилают холодные слезы, и они словно мутное стекло, через которое я почти не вижу Пита.       Он тоже плачет.       Боль – цепи, связавшие нас покрепче любых других оков.       – Пит...       – Китнисс...       Моя рука снова тянется к нему, но дрожит и не слушается, я хочу ощутить тепло его кожи под своими пальцами, однако будто неведомая сила удерживает меня от желанного прикосновения.       – Пит, – снова шепчут мои губы, но напарник не идет на зов, не торопится обнять меня, как раньше, а продолжает просто смотреть, глотая мелкие слезинки.       Между нами считанные сантиметры.       Между нами пропасть.       Делаю шаг назад, потом еще один и снова шажок – я отдаляюсь, вместо того чтобы приближаться, но голубые глаза неотрывно следят за каждым моим движением, и это придает мне сил.       Когда я исчезаю в темноте спальни, сомнения набрасываются с новой силой: если Пит не пойдет за мной? Если я ему больше не нужна?       Я выдыхаю, только когда в дверном проеме возникает широкая тень. Пришел.       От волнения закусив губу, я приближаюсь к кровати и на мгновение разрываю зрительный контакт – забираюсь на постель, прячась под одеялом, а потом снова ищу глазами Пита. Напарник топчется на пороге, поглаживает пальцами дерево косяка, будто его это успокаивает, но пройти не решается.       Плохие мысли кружатся в голове, как рой пчел, и они травят меня ядом не хуже настоящих насекомых. Я стараюсь прогнать их от себя, почти отмахиваясь рукой, но боль в груди становится лишь сильнее.       – Пит? – мой голос тихий и неуверенный.       Что я буду делать, если Пит уйдет от меня? Сейчас, сегодня, завтра?       Ему есть, с кем сравнить меня. Сколько жаждущих женских тел он прижимал к себе за последние ночи? Их губы слаще, а объятия крепче, чем мои?       Почему Пит медлит?       Ребекка не врала, когда громко шептала Клариссе о блаженных стонах, слетавших с губ Пита, когда он был с ней?       Ревность жирной змеей оборачивается вокруг моего тела, кости ломит, а слишком сдавленные тоской ребра трещат, угрожая пронзить мои внутренности.       Пит несмело подходит ближе, укладывается рядом прямо в одежде и ждет.       Что я должна сделать? Что я могу сделать, если даже коснуться напарника для меня так сложно?       Решаюсь перевернуться на бок и скольжу взглядом по напряженному лицу Пита: он, как и я, уже не плачет, но его щеки еще хранят несколько капель соленой влаги. Дрожащей рукой провожу по одной из слезинок, а от моего прикосновения напарник вздрагивает, тут же поворачиваясь ко мне, – выходит так, что подушечки моих пальцев оказываются возле его губ, и Пит целует их, нежно-нежно, предельно ласково. По моей коже ползут мурашки.       – Пит…       – Прости меня, – его голос слабый, то ли от того, что он не до конца успокоился, то ли Питу действительно есть, за что извиняться.       Чувствую, что от подобных мыслей к горлу снова подступает комок рыданий. Я не хочу больше плакать, не желаю омрачать минуты, которых я так ждала. Не хочу! Я не буду думать о том, что он делал эти две недели, просто не буду…       – Обними меня? – не знаю, как решаюсь на подобное: раньше это казалось так просто, а теперь столько всего изменилось, но мне все еще необходимы ласковые руки Пита, чтобы уснуть, – когда он рядом, я цельная. Живая.       Мне мерещится, что напарник медлит – совсем недолго, но проходит пара мгновений, пока его руки притягивают меня ближе, и моя голова находит место на его плече. Где-то под ухом я чувствую, как бьется пульс Пита, и с какой-то горечью замечаю, что сегодня наши сердца стучат не в унисон.       Глубже втягиваю в себя воздух, ощущая, как по телу все-таки разливается долгожданное тепло. Пит рядом, а его надежные руки обнимают меня.       Я засыпаю, наконец-то желая, чтобы ночь тянулась как можно дольше.

***

      Утро приходит недоброе.       Еще нет и времени обеда, а Риса уже стоит посреди нашей с Питом гостиной и не сводит с него внимательных глаз.       – Надо поговорить, Пит, – произносит она, – может, прямо сейчас?       Напарник хмурится, отводит взгляд, будто… стесняется. Но его щеки горят – злится.       – Не думаю, что я хочу что-то обсуждать, – чеканит он, но капитолийка, похоже, не собирается отступать, она наклоняет голову и, вероятно, выискивает слова, чтобы переубедить его.       – Всего на несколько минут, – говорит она. – Обсудим кое-что, и тебе дадут возможность отдохнуть.       Я вспыхиваю от ее слов: отдохнуть от других женщин? Мои ладони непроизвольно складываются в кулаки, но Пит наоборот оживляется и смотрит на Рису уже заинтересованно.       – Как долго?       Кларисса улыбается, поняв, что поймала его на крючок.       – Вот и обсудим, насчет всего и…       Напарник бросает на меня беглый взгляд.       – Не при Китнисс, – отрезает он, грубо и нервно.       Я не успеваю что-то ответить, а капитолийка уже соглашается:       – Прогуляемся?       Я вспыхиваю, как спичка, и готовлюсь возразить, но слова застревают в горле. Я действительно хочу знать, о чем они будут говорить?       Пит снова смотрит на меня, на этот раз почти совсем как раньше – ласково и нежно, – и я позволяю им выйти из комнаты, оставив меня в компании тишины.

***

      Напарник возвращается спустя чуть больше часа и находит меня, забившейся в угол дивана и поджавшей ноги к груди. Он выглядит расстроенным, впрочем, я не нахожу в себе сил, чтобы как-то успокоить его – у самой на душе вьюга.       – Хочешь есть? – спрашивает Пит, когда садится рядом.       Он не касается меня, а мне бы этого хотелось.       Я долго всматриваюсь в его лицо, кажется, даже замечаю несколько морщинок, появившихся на лбу. Подумать только, Питу восемнадцать, а столько уже произошло…       Нас не сломали Игры, а людская испорченность сумела это сделать?       – Если здесь. С тобой, – отвечаю я.       В его глазах что-то меняется, будто зажигается маленький огонек, и даже такого света мне хватает, чтобы отогреться.       – Я думал, ты не предложишь, – улыбается Пит.

***

      Несмотря на мои опасения, никто не возражает против того, чтобы оставить нас вдвоем, и мы заходим даже дальше – остаемся в отведенных нам комнатах до самого вечера, не желая никого видеть.       Я почти счастлива: наши с Питом руки постоянно переплетены, и когда напарник так близко, я чувствую, что раны в моей душе затягиваются.       Он пытается шутить, рассказывает старые истории, мы даже вспоминаем Игры. В них привкус печали, но так или иначе, это часть нашего прошлого – общего прошлого, и ничего с этим уже не поделать.       Ближе к ночи мы перебираемся обратно на кровать, и я пересказываю пару забавных случаев обо мне и Прим, грущу по отцу, а Пит все это время гладит меня по волосам. Смахнув случайно набежавшую слезу, я крепче прижимаюсь к его крепкой груди и поднимаю голову, чтобы заглянуть в почти синие глаза.       Не выходит: вместо того, чтобы встретиться с напарником взглядом, я останавливаюсь ниже – меня влекут его губы, мне бы хотелось снова почувствовать их вкус… Мне должно быть обидно из-за того, что Пит сам не пытается меня поцеловать, но словно какой-то внутренний голос пытается успокоить меня: Пит не хочет меня принуждать. Почти наверняка я права, он ведь всегда таким был…       Пит думает, что я его брошу? Разве я могу?..       Хотя я ведь подумывала об этом…       Наверное, мои сомнения отражаются на лице, потому что Пит хмурится.       – Все в порядке? – шепчет он, неотрывно глядя… на мои губы.       – Да, – только и выдыхаю я, когда подаюсь вперед. Я устала от сомнений, мне нужно что-то реальное, нечто, за что я смогу ухватиться, чтобы не дать пламени своей любви угаснуть. Я целую Пита.       И сердце разгоняется с бешеной скоростью, когда его губы приоткрываются в ответ. Через меня пропускают ток, и кровь превращается в гранатовый сок – терпкий, но сладкий. Поцелуй такой мягкий и мучительно нежный, что я плавлюсь, растворяясь в своих ощущениях.       Ладони Пита мягко обхватывают мое лицо с обеих сторон, и я чувствую, что он крепко держит меня, но не возражаю. Я не собираюсь отталкивать его.       Обвиваю шею напарника своими руками и притягиваю Пита ближе. Как же я безумно скучала!..       – Никогда больше не уходи!..