triple triangle

В ванной Мизута рассеянно сунул палец в рот, поглаживая скобки, как что-то невероятно приятное на ощупь. Прошли те времена, когда слово «дантист» одним своим звучанием могло заставить сердце ускоряться до критического ритма. Проще говоря, Мизута перестал бояться зубных врачей, и даже напротив. Холодные, сухие руки дантиста погружали его в некий мирок из ощущений, очень приятных уже потому, что в них сосредотачивался любимый ужасающий образ. Дрожь в коленках отныне вызывали не звуки больницы, а чёрные глаза над маской, прикрывающей всю остальную часть лица. В этой символичной немоте заключалось нечто, принуждавшее в страхе ожидания опасности или боли получать странное, постыдное наслаждение. Мизута избегал размышлять об этом слишком глубоко, иначе, решал он, чего доброго, это заставит его взглянуть на себя со слишком далёкой стороны, и разрушить то, что вилось над ним подобно паутине. Такое же непонятное, липкое, если тронуть, воздушное и красивое, если наблюдать. Когда он восторгался Котаро, это было чем-то из иной сферы, да и вообще из другой жизни, потому что столько света у него уже давно нет. Зато в темноте, о которой он раньше вообще не задумывался, сокрыто столько страшного и прекрасного, что и вообразить-то сложно… Ну вот, опять он думает об этом, и разглядывает свой мокрый от слюны палец, как нечто, дарующее ему истину. Мизута не скрывал от себя, по-крайней мере, что любит представлять Мидосуджи на месте врачей. Мизута безумно хотел его стерильные пальцы у себя во рту. Страх заставлял его только сильнее желать тесного контакта, но Мидосуджи был точно не из тех, кто легко пошёл бы на физический контакт, если это только не проявление его диктата. Но даже в таких случаях Мизута, внутренне исходя воплями ужаса, умудрялся тайно наслаждаться грубыми прикосновениями. Он никогда не считал себя раболепным, и тем более мазохистом, но то, что происходило с ним во время тренировок, по-другому никак не назовёшь, и это можно было сказать обо всей команде. Чувствуют ли они то же самое? Какое-то мрачное единение Мидосуджи им всё-таки давал. По правде говоря, он был намного организованнее и автономнее, чем Котаро, но ему вообще плевать на всё, кроме Де Розы и места, до которого она его довезёт, — до победного финиша. Котаро это всегда причиняло видимые страдания, мыслил Мизута, направляясь в постель. Он ведь самый ответственный. Мидосуджи, едва покончив с занятиями, бросал только сквозь свои безупречные зубы «завтра в это же время, не опаздывать», и смывался в ночь. Котаро заботился здесь обо всём, буквально обо всём — инвентарь, безопасность, ключи от всех помещений. Глупые бесполезные шавочки… Он говорил им что-то хорошее, да. Однако, аура Мидосуджи продолжает давить на них, как крышка гроба, даже когда они вне клубных рамок. И это так восхитительно, потому что они сами дали на это согласие… Мизута уютно свернулся под одеялом. Вся прелесть в том, что никто не знает исхода. Котаро явно хочет смягчить сердце Мидосуджи, а перед обаянием капитана ещё не смог устоять ни один смертный. Но Мидосуджи ведь явно не из простых смертных. Хотя бы потому, что он абсолютно ничего не боится, ничего и никого, что для Мизуты было свыше всякого понимания — насколько же сам он далёк от такого совершенства силы воли. Разве это не повод тянуться к нему всем своим существом? — Мидосуджи-кун, — шепнул он во тьму напротив себя, как если бы там сейчас возлежал объект его восторгов. И то, что он там не возлежал, но это можно было себе представлять, доставляло Мизуте наиприятнейших мгновений от внутреннего содрогания. Возляг сейчас сюда Мидосуджи, он точно погнёт малюсенькую кровать Мизуты, и его самого тоже… Мизута зажал два пальца между зубами, медленно погружаясь в свои приятные сновидения с идеальным прикусом.