triple triangle

Попытки «поговорить» заканчивались, в лучшем случае, ничем. В худшем — раз за разом подвергалась испытанию на прочность его и без того крайне обездвиженная, сжатая, как газ в баллончике, гордость. В Мидосуджи он тоже видел эту, пусть искусно замаскированную, но гордость, однако к ней вообще никто не смог бы подступиться… Наверное. Капитану было нужно вовсе не это. Он погряз в попытках понять, зачем же, не помня себя, продолжает с упрямством маньяка продираться сквозь дебри унижений и отчаяния. У Мидосуджи ведь талант расковыривать самые больные места с отвратительной меткостью, подгадывая наиболее подходящие для этого моменты. Котаро тем больше видел в этом вызов своей душе, чем сильнее и больнее Мидосуджи ставил его на низшее место среди всех низших. В один из вечеров он даже поймал себя на том, что всматривается в книгу о семейных отношениях. Потом он прочитал её, а следом ещё парочку, и ещё — все они были о том, как умудриться искривить себя таким образом, чтобы это заставило в свою очередь деформировать суть и того, на кого будет направлена почерпнутая практика. После этого он пару ночей не мог заснуть от угрызений совести. Ему казалось преступным пытаться без разрешения лезть в чужую логику. В итоге он окончательно порастерял концентрацию и на учёбе стал зарабатывать крайне низкие оценки одну за другой. И наконец вдруг понял очень простую вещь — если один делает больно другому, это всего лишь говорит о каких-то неполадках у первого. Только и всего. Боль — это ведь очень ненатурально для человека, как причинять, так и терпеть. Это вредно и опасно… И Котаро неспроста владеет таким огромным резервом душевных сил. Однажды он умудрился выследить, где обедает Мидосуджи. Подсел рядом, как ни в чём не бывало. Мидосуджи молчал, вид при этом имея самый что ни на есть и чрезвычайно отсутствующий, хотя за десять минут до обеда Котаро видел собственными глазами, как его ас что-то терпеливо втолковывает своему однокласснику. Он слышал, что Мидосуджи иногда снисходит до такого, а зачем — то была великая загадка. Сейчас он только возил палочками в своей еде, демонстративно выжидая. — Мидосуджи-кун, — решил ублажить его капитан, — будешь? — Он протянул маленькую посудину с двумя или тремя слащавыми вкусняшками, и стал смиренно ожидать в ответ привычное «отъёбись». Или что-нибудь пространное в духе «Ты же большой мальчик, ты понимаешь, что смысла в этом не больше, чем в лунной ночи за твоим окном, когда ты онанируешь на своей потной постели?» Вместо всего этого Акира-кун только уставился на предложенное своим вечно удивлённым взглядом. А потом всплеснул руками и забрал себе, тут же высыпая содержимое в рот. Ишигаки понял, что исходит уже третьим потом от напряжения — Акира всё ещё никуда не послал его и даже не назвал шавочкой. Пожалуй, это можно считать чем-то наподобие доброго знака. — Ты сам это сделал? — Акира вернул ему посуду, удерживая её меж двух обнажённых пальцев, как нечто особо грязное. — Нет… Не сам, моя мама. — Вот как. Ну, стало быть, спасибо. — На здоровье. Они закончили в молчании, прислушиваясь к шуму ветра и звукам с близкой автострады. Котаро мысленно праздновал маленькую победу.