Timorem nuditate

      Мысли разбегаются как тараканы. В голове пустота. В поле обозрения — только серая столешница и полицейский.       — Где вы видели его в последний раз?       — У себя дома.       — По адресу…       — Да, там.       — Когда это было?       — Не знаю… Недели две назад…       — Вы знаете, почему вы здесь?       — Н-нет.       — Ну что ж… Гражданин Мартов, с которым вы, по словам его матери, гражданки Купреловой В. Ю., состояли в дружеских отношениях, пропал бесследно в ночь с 14 на 15 ноября… Вам что-нибудь об этом известно?       — Н-нет…       Тишина.       — Вы нервничаете?.. Причина?       Молчу. Тишина слетает прочь. Будто драпировка с красивого натюрморта. Оказывается, звукоизоляция никакая: слышен топот, человеческая речь, гоготанье. Проходит минута. Продолжаю теребить браслет от часов.       — Угу. То есть вы не видели, — понизив тон, — своего близкого друга, — продолжает тот, — в течение дух недель и вас это нисколько не насторожило? — Молчу. — Вам не интересно, где он?       Молчу.       Встает. Начинает расхаживать по комнате.       Слева — направо.       Справа — налево.       И наоборот. Это только больше нагнетает обстановку.       Поворачивается ко мне лицом. Поднимаю глаза. Такое чувство, что впивается прямо в душу. Прямо туда — где страх. Поедом ест за секунды этим злым, акульим взглядом.       Подходит. Ближе. Ближе. Наклоняется. Ниже — к самому уху.       — Или ты будешь говорить, с-с… — зудяще произносит он, — или… Нам придётся встретиться ещё раз.       Разгибается. Отходит. Молчит. Продолжает:       — В ночь с 14 на 15 ноября тринадцатого года на улице Горького был избит господин Артемин, — в глаза, — Григорий Николаевич. Тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения... Ему были нанесены тяжёлые травмы головы и тела, не совместимые с жизнью. Он умер от кровоизлияния в мозг. — Замолкает. Наблюдает. — Причина нападения… не установлена. Свидетелей, — наклоняясь, — нет, зато, — переходя на шёпот, — была найдена упаковка сигарет, — вновь у самого уха, — с отпечатками ва-ше-го замечательного знакомого…       Поднимаю взгляд.       Ухмыляется: презрительно. Выдаёт:       — Есть соображения по этому поводу?       Опять смотрю тому в глаза. Они словно гипнотизируют.       И внутри неприятно… и оторваться не могу... А те синие-синие.       И снова молчит. Закусывает губу. Вновь подходит.       Ёжусь.       — Скажи… — опять где-то возле уха. — Ты же знал, чем он занимается в свободное от работы время?.. М? Знал же? — дёргает спинку стула назад.       Тишина…       Проснулась…       Вернулась.       Гудит.       Ноздри у того так и ходят… Раздуваются. Только не свистят.       Сиплю: «Знал».       — Так почему ты его не остановил? — бьёт рукой по столу. — Почему?!..       Начинает раскачиваться надо мной.       — Д-думаешь… думаешь, я, я не знаю, — выделяет, — в каких дружеских отношениях вы состояли?!.. Думаешь, не знаю?!.. Д-думаешь, ты первый?!..       Замолкает.       — Думай! Думай! Только поздно уже!..       Отскакивает. Словно его током шарахнуло.       Сильнее стискиваю руки. Красные, холодные. Сердце бьётся — словно выпрыгнуть готово.       Давно меня так не колотило…       Перед глазами стена: серая, бугристая — точно жизнью побитая. Точно как я.       — Мне вот интересно… — снова нависает надо мной. — О чём, такие вот, как ты, думают?..       Снова пытается пронзить.       Взгляд прячу.       А кожу всё равно жжёт. Чешется. А пошевелиться не могу. Будто та серая — только и жду, когда всё закончится, когда снова со шпаклёвкой придут.       Выдыхает: резко.       Точно котёнка — вздёргивает за шкирку.       Поднимает за собой.       Кому-то что-то говорит. В ушах — вата.       Выходим.       Улица, темно, скользко. Пытаюсь не навернуться, да тот всё не отпускает.       Разворачивается лицом.       — Ме?       Смотрю удивлённо.       — Где?        «Что где?»       — Машина твоя где? Ты же не пешком пришёл!..        «Машина…»       Озираюсь.       Ауди, там, моя.       Кричат вдогонку. Что — не понимаю. Обыскивает. Столбом стою — будто онемевший. Заталкивает внутрь, газует.       Сижу. Трясёт.       Едем.       Долго.       За город.       Прихожу в себя.       Дома, снег, ёлки, машины, снег.       Останавливаемся. Выходит.       Сижу как вкопанный.       Стоит. Дышит клубами. Раздумывает. Открывает:       — Выходи.       Ждёт. Повторяет. Выхожу.       Ставит сигналку.       Шагает — не оборачиваясь.       Снег свежий, нетронутый, глубокий.       Следую по пятам.       Проваливаюсь.       Застреваю.       Стою.       Подходит. Смотрит. Вытаскивает.       Взгляд больше не пугающий, не акулий. Просто воспалённый.       Чувствую, глаза тоже начинают слезиться. Холодно.       Иду рядом.       Проваливаюсь — помогает.       Впереди — только морозная синева. Деревья, земля, воздух — всё покрыто ею. Сворачиваем в сторону. Становится ещё темнее, холоднее. Пробирает аж до костей. А вокруг ничего — только шапки снега. И памятники. И кресты с рукавами…       Хочу остановиться, но ноги сами несут. Не могу отвести взгляд от этой картины. Как там, в допросной. Всё вдруг стало серое, бугристое, нереальное.       Останавливаемся возле одного из памятников. Наклоняется, стирает снег. «Алексей Золоторёв. 1988 года рождения. Дата смерти — 15. 03. 06». Три безликие цифры.       Вопрос замирает на губах. Прокладываю путь за его взглядом и упираюсь в гранитный камень. Кажется, что всё вдруг перестало существовать.       Пропало.       Исчезло.       Превратилось в одну маленькую точку… А затем… Взорвалось миллионом атомов и миличастиц.       Кажется, я начинаю осознавать.       Смотрю — вытирает глаза. Отворачивается. Потом — снова на него.       Морщится — с носа течёт. Зажимает. Закрывает глаза. Запрокидывает голову. Стоит так с минуту. Потом начинает расчищать скамейку. Присаживается. Молчит. Прокручивает обручальное кольцо на безымянном пальце. Выдыхает:       — Это — его первая жертва.