Безумная

Постельная, развратная, умелая. Раздетая, ученица, семнадцатилетняя, с тройкой по химии. Её худые колени сжимают его бёдра, и внутри неё тесно и горячо; а он, когда она ввела его член себе в горло до упора, как гастроскоп, думал, что у неё вагина шире, чем у самой блудной «трассовой» шлюхи. Он бы хотел назвать её проституткой, если бы она позволила. Она бы и позволила, если бы он попросил. Но в его глотке вены взбухают от напряжения и возбуждения, и словам не пролезть сквозь венозные корни. Просоленная потом кожа, полуживые подстраивающиеся под движения татуировки на шее, холодные октябрьские пальцы. Тонкая, выпирающий хребет позвоночника, высокая грудь с вздёрнутыми к верху сосками. Она упирается маленькими стопами в белые смятые простыни, и её маленькая аккуратная грудь оказывается на уровне его губ. Он терзает языком её соски, а она сжимает до исступления влагалищные стенки. Тише, моя безумная, тише. Он болезненно, до безобразно-алого цвета, выкручивает пальцами её соски, когда она слишком сильно сдавливает член. Невесомая, порочная, непростая. Крикливая, пустяки, еле заметные косточки на каркасных плечах обрисовываются его пальцами. Плоский живот напрягается и проваливается, и рёбра неестественно красиво выпирают; ему нравится, он проводит ладонями по торчащим арматурами рёбрам. Он готов кончить. Сейчас. В неё. Чтобы потом через девять месяцев у него появилась ещё одна голубоглазая дочь. Она чувствует, как он яростно вдалбливается в неё, не отнимая рук от её талии; она успевает соскочить с «родеорного» быка очень вовремя.

***

Она курит в космос его потолка. — Я не знаю, что хуже, курящие женщины или трахающиеся как блядины, — выхрипывает ей промеж лопаток. И теперь вся линия её позвоночника состоит сплошь из его букв. Влада загадочно улыбается, припоминая своего гуру секса, который в данный момент, наверное, имеет его дочь во всё, что не закручено болтами.

***

— Не знала, что сейчас модно развращать чужих отцов, — Катерина ловит одноклассницу в коридоре своей квартиры; та в рубашке Мирона и с фруктовой жвачкой во рту, — и ебаться с мужиками за тридцать. — Надеюсь, ты не медитировала на наш секс, — Влада острее Петькиной любовницы. У неё всё острее и на грани: язык, скулы и, наверное, секс. — Я никому не скажу, если ты кое-что сделаешь для меня. «Златовласая торговка». — Ты разве хочешь, чтобы о твоём отце ходили слухи? — Деточка, — режет уши, скрипя наждачным голосом, — оглянись. Двухэтажная квартира с мансардой в центре города тебе ни о чём не говорит? Скорее о тебе пойдут слухи, что ты кувыркаешься с богатыми мужчинами за денежку. — Может, это квартира вашего деда, откуда им знать, — Владислава смотрит под ноги; паркет из чёрного ореха подогревает босые пятки. Мило, но не более. Ширинка учителя химии ей куда интереснее, чем отполированные доски. — Ну-ну, — Катерина складывает руки на груди. — Ладно, что ты хочешь? — Александрова вспоминает о своём брате, от которого может получить по шее за такие ни-разу-не-учитель-ученица похождения. — Хочу помириться с твоим другом. — Вы же только-только ходили счастливыми пингвинами по школьному двору. — Он не захотел лишать меня девственности… «Как это не похоже на Петьку». — … и я, разозлившись, сказала, что он не хочет превращать меня в женщину, потому что у него неподходящий размер. — Дура ты, Катька. — Знаю. И вот они болтают как-то до охуения по-дружески.

***

— Он всегда спит после этого дела… — Катерина нарезает аккуратными кольцами вздутый перец. — Только ты не думай, что одна у него будешь. Что она тут делает? Нужно сваливать. Нужно позвонить Петьке. Нужно посадить новую яблоню под номером восемь. Нужно подумать. — И не подумаю, — Влада смолит ментоловой отравой в кухонное окно. За окном деревья присыпаны порошковой охрой, а редкое солнце выедено молью, как кашемировый свитер. — А ещё он не любит курящих девушек. — Он говорил. Но я хотя бы про размеры мужских достоинств молчу, — сигарета тушится в кружке с чаем, в котором так мало солнца. — Девочки… — в кухне появляется заспанный Мирон в чёрных тренировочных штанах, — стряпаете ужин? — он хватает со стола лист китайской капусты и целует в висок дочь. — Солнышко, я подтягиваю Александрову по химии… Владислава закатывает глаза и тихо так, почти неслышно: — Надеюсь, это тянет на пятёрку, — а потом обращается к Катерине, перемешивающей деревянной лопаткой на сковороде говяжий фарш. — Завтра у него тренировка в пять тридцать, будь готова.

***

Облака плывут по небу полупрозрачными скатами. Владислава ждёт Петьку у дверей класса. Они договорились, вроде как. Корсет рёбер сжимает внутренности, Влада нервничает. Вспороть бы себе горло «Винстоном» или медицинским скальпелем; она не видит его уже четвёртый день к ряду. И если он сейчас объявится, прижмёт её к стенке своим — «Я совсем тебя забросил, Владик. Давай у меня в семь, приходить строго со своим спиртным», — она притащила бы столько алкоголя, что они никогда бы больше не вспоминали о Катерине. Влада заходит в пустой класс вместе с круглыми отличниками. Он не пришёл, и она тоже. Сердце выворачивается наизнанку, когда Влада замечает корзинку с киндерами на своей парте. Так умеет только Петька. Наконец-то. «Не забывай, что ты ещё ребёнок. М.». Кровь сворачивается… ай да, нахрен.