Безумная

Трахаться за киндеры — это дополнительная функция у Влады. Она снова в квартире Мирона Дмитриевича. Двухэтажной, мансардной – всё, как заповедовала его дочь. Сидит на кухонном столе, на котором долбанная Катерина готовит вечерами ужины отцу, с широко раздвинутыми ногами; капроновые колготки трещат на промежности, образуют неровный круг, будто их распарывают циркулем. Геометрия секса. «А мог бы отыметь через капроновый презерватив», — думается Владе, когда член Мирона с усилием проталкивается в её влагалище.

***

— Безумная, ты сама не своя, — говорит химик, дыша через раз. Лёгкая гардина касается оголённого плеча Влады, и она вздрагивает. Не от его голоса, а от какой-то прозрачно-матовой занавески; он же химик, он должен был заставить её извергать подкожную лаву от его прикосновений. А получается она трахается с нелюбимым; а любимый трахается с любимой. — Ты же знаешь, что можешь помочь мне, — она цепляет его, уязвимого, за рукав свитера. — Если это касается моей дочери, то не могу, — отступает от ученицы на несколько шагов назад, упирается в столешницу руками. — Лучше забудь о Никонове и займись подготовкой к ЕГЭ. — Я, пожалуй, больше не приду, — стаскивает юбку с живота к выпирающим тазобедренным косточкам и поправляет колготки, — можешь ставить мне тройки, — шипит. — Ты дура, Александрова. Кухонный аквариум слишком мал для двоих.

***

Стылая гниль поднимается паром с земли, крутится кольцами в воздухе и заползает в ноздри. Влада сидит на вертящемся стульчике в парикмахерской советского типа с панорамными окнами и открытыми нараспашку дверьми, служащими системой кондиционирования. Влада просит выбрить виски и покрасить её в «я-почти-Катерина» – так, чтобы блонд расползся по её тёмным прядям медовой акацией. Результат на выходе ей нравится больше, чем парикмахерам. Но кого это волнует, ровным счётом?

***

— Убить тебя, суку, мало, — брат довольно краток и резок. Накручивает на палец светлые пряди сестры, фиксирует и притягивает к себе. Погодя перехватывает её руки, закатывает рукава водолазки и придирчиво рассматривает вены на сгибе локтей. Над ветвистыми рогами оленя всё чисто, ни единого намёка на наркотические уколы. — Твои поступки крайне странны, — рецензирует парень. — Если что-то ещё такое выкинешь со своими волосами, сбрею нахер, — а теперь угрожает.  — Волосы — не зубы, отрастут. — Тебе, кстати, твой дружок звонил. Это больше, чем маленькая незаметная смерть. Это авиакатастрофа в плотной вязке её мембран.

***

— Владик, тут такое дело. Я люблю её…

***

Рыдает сукой в школьном туалете, вгрызаясь зубами в запястную кость. Пальцы дрожат и роняют сигарету за сигаретой на мокрый пол; ещё одна сигарета в бездну, и она сама выпишет себе сильнодействующие успокоительные. Тут такое дело. Я люблю её. Тут такое дело. Я люблю. Тут такое дело. — Ты совсем расклеилась, Александрова, — голос Мирона Дмитриевича касается её безобразно бритых висков, ладони скользят по изогнутой спине, слегка приобнимают, колючий «бородатый» подбородок упирается в макушку. Влада по наитию разводит до упора ноги; на ней новые цельные колготки, неплохие трусики, прямо под представившийся случай. Но Мирон сдвигает её колени обратно. — Ты больше никогда не придёшь, помнишь? — Помню, — утыкается сопливым носом ему в рубашку. — Ладно, безумная. Но только потому, что завтра ноябрь. И вправду, завтра ноябрь; и на улице нет больше той осени из стружек апельсиновой цедры.