Безумная

Небо туманное — серый парус. Влада — затонувшая деревянная лодка с пробоинами по обоим бортам; пробоины с большой такой крепкий мужской кулак, который вышиб сердце накануне. Остаются лишь неоперабельные гематомы по всему телу. Ни бокс по телевизору в два часа ночи, ни успокаивающий «целебный» секс на рассвете с Мироном не способствуют выведению токсина — Петьки — из организма. Такая вот нихуёвая любовь. Она уходит из учительской кровати в без тринадцати минут полдень. На улице сыпет тяжёлый снег, ложится на землю рыхлым чернозёмом. Настолько тяжёл. Владе в себе становится невыносимо плохо. Она самый лучший подопытный для всякого рода дрянных болезней — менингит, ангина или пневмония. Когда-то спасительным антибиотиком, выписанным без рецептов, был Петя. Можно было объесться этим антибиотиком, и противопоказанием являлась бы только тошнота от злоупотребления Петькой. Вот же времена были. А теперь? Чёрные деревья погребены под перемолотым ванилином снега, тонкие ветки обваливаются под тяжестью сезонной побелки, пристающей к их бугристой коже. Окна первых этажей низких пятиэтажных домов завешены линялыми занавесями. Влада живёт на три этажа выше, ей повезло скрыться от любопытных глаз прохожих. В квартире находится брат. Об этом сигнализирует золотое свечение в окне. Выходные как-никак. Не придерёшься к тому, что Даня не трудится в своей автомастерской. Вернуться бы к автобусной остановке, зайти в круглосуточный сетевой магазин, купить брату бройлерную курочку с отвратным жиром на боках и пиво. Но так впадлу. Пробегает по ступенькам. И судьба неожиданно ударяет под дых так, что в глазах проступают искры утопившегося в ноябре солнца. Никонов стремительно выходит из её квартиры, будто вор-домушник. Если бы не брат с распахнутой настежь дверью, подумала, что Петя выносит её последние чувства из серванта. Рёбра сдавливают, притесняют внутренние органы. Это не защита, это самоубийство, самоуничтожение, самовыпил. Они расходятся спокойно, хотя Владу напрягает присутствие Петьки. Раньше оно было обыденным, привычным, послеобеденным. А сейчас он выглядит, словно вышел из-за обеденного стола после недельного голодания. Доволен и сыт. Всё это должно настораживать. Похер. Плечи их не касаются друг друга. Вот дерьмо. Брат втаскивает Владу в прихожую и отшвыривает в стену. Такого на их веку не было никогда, никогда Даня не применял голую армейскую силу в отношении сестры. В голове шумит бормашиной, прямые линии мыслей проходятся волной. — Хорошо ли тебе сидится на члене учителя? Удобно? Нигде не жмёт? — глаза его переполнены бескрайней злобой. Они красные и едва слезятся. — Шлюха. — Это тебе Петя сказал? — Не видно было? На шее «родные» пальцы продавливают внутренний выступ кадыка. Хрип вонзается в раскалённый воздух скальным молотком. Она пытается вскарабкаться по горе воздуха до того места, где будет достаточно кислорода, чтобы сделать единственный вздох. — Я тебя ненавижу, — проговаривает губами Влада. Даня заламывает её руку назад до хруста, до сводимой мышцы боли, до закрытого перелома. Сосредоточиться бы на объекте, что пустил её жизнь по наклонной, или на члене Мирона Дмитриевича. Последнее, конечно, ирония в кубе. При таком-то недетском раскладе. — Если тебе всё равно, куда сажать свою жопу, может и мне свезёт? Наваливается всем телом на Владу совсем не по-братски. Обтирается пахом о бедро. Член реагирует на брыкающуюся плоть под собой, вытягивается во всю длину. Сестра размазывает слёзы по рубашке брата, ощущая своё бессилие; рука, заведённая назад, кажется, не подлежит к быстрому восстановлению. Даня впихивает коленку между её ног, подстраиваясь под обстоятельства. Школьная юбка скатывается валиком к животу, блузка технично рвётся на груди; пуговицы с шумом раскатываются по прихожей. Сейчас он должен остановиться и сказать, что неудачно пошутил. Сказать, что это её дело, с кем трахаться. Так, по крайней мере, говорил своей Катерине Мирон. А Влада даже и не дочь Даниилу. Схера ли ему распоряжаться её сексуальной жизнью? Брат, кажется, понимает, что переходит грань дозволенного. Отстраняется от полуголой сестры, но тянет её за собой за блондированные волосы к ванной комнате, прокатывает половой тряпкой по скользкой плитке. Кое-как запихивает её в ванну, тревожа сломанную руку. С головы Влады слетают листьями волосы. Мясные ножницы кромсают шикарную длину, превращая волосы в каре, еле прикрывающие мочки ушей. «Сбрею нахер» так и не происходит. Наверное, боится совсем обезобразить свою сестру. Хотя по её миловидному лицу никогда не скажешь, что она будет похожа на пацана, если убрать волосы подчистую. — Будешь такая ему нужна? На этом расстаются злостными врагами. Навсегда.

***

— Алло. Это учитель химии? — Добрый вечер. — Ещё раз мне передадут, что на твоём старческом хере катается моя сестра, будешь инвалидом.