Self Harm

I'm one stop from a breakdown. Two steps from being safe. Just try to see this through... I'm three steps from this nightmare And four steps from the door. The rest is up to you... Staind – Pardon Me

Я открыл глаза, предвкушая сегодняшний день. На улице была гроза: по стеклу и крыше били тяжелые дождевые капли, комната была плохо освещена из-за туч, полностью обволокших небо, а воздух был настолько плотный, будто состоял из одной лишь воды. Из кухни уже доносились шипение масла на сковороде, звук льющегося из графина в стакан сока, скрежет вилки по тарелкам и негромкие разговоры отца и мамы. Мое сердце билось как у нормального живого человека, тело ощущало прохладу комнаты, и кожа от этого покрывалась мурашками, лишь внутри меня не было ничего, что, в общем-то, не являлось какой-то дикостью. Именно сейчас я был абсолютно точно уверен, что ничто не способно помешать мне вонзить лезвие под кожу настолько глубоко, что оно вскроет вены. Знаете, я всегда думал, что покончить с собой можно только в том случае, если ничего уже не поможет. Почти любая проблема решаема, и пока есть хоть малейшая надежда на выход из ситуации, нужно продолжать жить, пусть эта надежда несбыточна и призрачна как дым, не в этом дело. Если человек видит надежду, если ему больно уходить отсюда добровольно, значит, он совершит ошибку, самую ужасную и неисправимую ошибку. Умирать должны только уже мертвые.* Я мертв. Осознание этого пришло ко мне только сейчас, несмотря на то, что решение я принял еще вчера. Я не знаю, как долго разлагаюсь, но почему-то сейчас мне кажется, что умер я лишь вчера, когда Фрэнк, фактически, отрекся от меня. Он не заявлял это напрямую, но из всего того, что вчера было сказано им, я сделал вывод, что теперь не нужен никому. Самое смешное здесь то, что я привык к тому, что обо мне кто-то беспокоится, заботится, думает. Конечно, это злило меня, выводило из себя, раздражало, но я не мог не согласиться тем, что это также было и приятно. Агрессия была, скорее, защитной реакцией. Ну, знаете, как у одичавшей кошки. Она домашняя, да, но жизнь без человека сделала ее злой, недоверчивой, заставила шипеть на окружающих и выпускать когти всякий раз, когда кто-либо подходил ближе, чем дозволено. Я в этой ситуации был кошкой, а Фрэнк – человеком. Я неоднократно говорил о том, что лишен внимания, и именно оно было мне нужно все то время, что я резал себя. Возможно, в чем-то Бен был прав, когда говорил, что такие, как я, - просто-напросто показушники, желающие привлечь к себе внимание, но он кое-что не учел: если мы лишаемся того, о чем давно мечтали, мы умираем. Умираем, как гребаное комнатное растение, которое забывали поливать. Несмотря на пустоту, сжирающую внутренности и разрастающуюся с каждым разом все больше и больше, я, улыбаясь, спустился по лестнице и поприветствовал всех членов семьи, сидящих за столом. Майки сразу же опустил взгляд в тарелку, стараясь игнорировать неловкую паузу и напряженную атмосферу. Родители прожигали меня взглядом, а я, смело взглянув им в глаза, набрал полные легкие воздуха и сказал: - Простите меня за вчерашнее поведение. – Я извинился за правду, извинился за то, что снова был хотя бы на одну треть реален. Как глупо, правда? - Ты хоть знаешь, сколько раз за последнюю неделю мы слышали эту фразу? – спросила мать, все с таким же презрением смотря на меня. Я улыбнулся, а она, кажется, была удивлена точно так же, как и отец. Улыбнувшись еще шире, я произнес: - Что ж, в таком случае, я отказываюсь от завтрака и ухожу в школу. Удачного дня! Закрывая за собой входную дверь, в звенящей тишине и скрежете вилок я услышал тихий голос Майки: -Джерард… Входная дверь с хлопком закрылась, а я вышел на улицу, с удивлением замечая, что вместо привычных холодных капель на асфальт падают и тут же тают маленькие снежинки. Что ж, хотя бы обувь не промокнет. Стягиваю с головы шапку, которая будто бы сдавливает мой мозг, и, поправив лямку рюкзака на плече, снова погружаюсь в свой собственный мир бесконечных раздумий, ставший мне таким родным за последний год. И все-таки, я буду скучать по нему. Он, как-никак, был одним из немногих, кто, правда, заботился обо мне, а не просто делал вид заинтересованности в моем состоянии. Другое дело – родители. С каждым месяцем, прожитым с ними в одном доме, я все больше начинал думать, что они для меня не более чем просто сожители, которые иногда занимают ванную раньше меня или слишком громко включают телевизор на кухне. Это ужасно, особенно, если брать во внимание тот факт, что родители, вроде как, должны быть самым дорогим, что у нас было в жизни. *** - Я не обижался на тебя, чувак. Мне хотелось ударить тебя в твое смазливое личико, вышибить тебе мозги, переломать все кости, но я не обижался на тебя, вовсе нет, - был ответ Бена. Мы все сидели на заднем дворе, слушая, но не вслушиваясь в гул голосов вокруг нас, обсуждая рандомные темы и неся всякий бред. Все, в общем-то, было как обычно. Бен докуривал вторую сигарету, в то время как я сделал всего две-три затяжки, пытаясь игнорировать удивленные взгляды друзей, а Том махал рукой с чересчур длинными, на мой взгляд, пальцами, перед лицом, тщетно пытаясь не дышать никотиновым дымом, который мы теперь уже нарочно выдыхали в его сторону. С каждой минутой я был все спокойнее и спокойнее, потому что уверенность в том, что никто не будет держать на меня зла, росла с каждым произнесенным мною «Прости», а это не могло не успокаивать. Бросая окурок на землю, оглядываю всех учеников, что бегали вокруг нас, иногда раздражая слишком громкими криками. Взгляд зацепился за невысокую фигуру, что сидела на скамейке рядом с точно таким же силуэтом, только у него тело было более… мужеподобное. Очевидно, что это был парень, и в нем я узнал Фрэнка, а рядом с ним сидела неизвестная мне девушка. Они смотрелись настолько мило и слащаво, насколько вообще может выглядеть гетеросексуальная пара. Я прожигал этих двоих взглядом, пытаясь таким образом заставить Фрэнка поднять голову и посмотреть на меня, потому что гордость просто не позволяла взять и выкрикнуть его имя. Только не после того, что он мне сказал и только не на заднем дворе школы. Нет – нет – нет. Однако, как бы я ни старался, все мои попытки были тщетны (по крайней мере, по отношению к Фрэнку, потому что девушка все же заметила меня и стала вести себя более сковано). Далее весь учебный день эта парочка будто бы следила за мной и постоянно попадалась мне на глаза. Я прекрасно понимал, что Айеро – гей до мозга костей, но какое-то чувство не давало мне спокойно смотреть на этих двоих. Всякий раз, когда они попадались мне на глаза, голову посещала мысль убить противную девчонку, закопать ее тело в лесу, а Фрэнка приковать к кровати в моей комнате и никуда его не отпускать. Я даже предположить себе не мог, что являюсь таким собственником. Однако, несмотря на навязчивые мысли, я продолжал улыбаться, строить из себя самого счастливого человека и плеваться сарказмом во всех, кто, на мой взгляд, выглядел слишком самовлюбленно. Сама по себе сложившаяся ситуация была до икоты смешная, но мне от нее хотелось рыдать, забившись в самый темный угол. Я винил себя, в первую очередь, за то, что вовремя не осознал, насколько нуждаюсь в этом человеке, но что-то меня все-таки успокаивало, например, мысль о том, что не только я, но и другие люди, начинают ценить что-то лишь после того, как лишаются этого. Теперь же я вспоминаю свою маму. Я помню, что Донна очень редко общалась с бабушкой, Еленой, но, несмотря на это, мы с Майки проводили лучшие выходные вместе с ней. Каждую пятницу она забирала нас к себе домой, знакомила с музыкой и искусством в целом, рассказывала интересные сказки и поила вкуснейшим какао. Дома мы с Майки взахлеб рассказывали безучастным родителям о проведенном времени, а мама воротила нос и отправляла нас по комнатам, дабы мы «не капали ей на нервы бесполезным трепом». Позже я стал замечать, что маме были неприятны не только разговоры о бабушке, но еще и ее присутствие. Семейные ужины проходили напряженно, при неловкой тишине и угнетающей атмосфере. Майки увлеченно рассказывал о чем-то своем, болтая в воздухе ногами, и упорно не замечал испепеляющих взглядов женщин. Я же, наоборот, все видел, и в моих глазах скапливались слезы, потому что мне было больно смотреть, как два самых дорогих для меня, на тот момент, человека немо ненавидят друг друга. Я не знал, что произошло между ними, а если бы узнал, то обязательно попытался бы все исправить до того, как Елена умрет. Донна долгое время винила себя за то, что в свое время не поддерживала со своей матерью должные родственные отношения, все время была депрессивна, а иногда, в периоды истерик, даже грозилась спрыгнуть с моста. Благо, ее намерения не были серьезными, потому что наша семья не выдержала бы еще одних похорон ни морально, ни материально. Из воспоминаний о похоронах бабушки, я помню, сколько денег мы заплатили за одно лишь церковное отпевание, так что стоит ли вообще говорить обо всех остальных затратах? Мир настолько алчен и мерзок, что для того, чтобы должным образом похоронить человека, нужно буквально разориться, а потом еще около месяца вставать с колен. Честно говоря, мысль о том, что я могу ввести родителей в серьезные долги, вызывала у меня некоторые сомнения по поводу моего решения, но в конечном итоге я оставался при своем мнении. Кто знает, сколько еще денег я смог бы вытрясти из семейного бюджета, если бы окончил школу и поступил в институт? По крайней мере, это будет их последний вклад в меня. Хотя, нет. Даже не в меня, а в гроб, который они закажут. - Господи, для кого я это вообще рассказываю? – воскликнул Бен, поднимая руки к небу. – Запомни, Уэй, если ты снова во время просмотра будешь мучить меня своими вопросами, я ничего тебе не расскажу! – показав язык, он скрестил руки на груди, а затем, забыв про «обиду», стал громко хохотать с каким-то учеником из параллельного класса. - Том? - обратился я к рядом стоящему парню. Он вопрошающе взглянул на меня, тем самым давая знак продолжать. – Пообещай мне, что если со мной что-то случится. Вдруг. – Взгляд Томаса стал более ясным и встревоженным. – Вы с Беном обязательно будете навещать меня, даже если я буду на кладбище. - Что ты такое не- -Не перебивай меня! Я знаю, что это звучит глупо, даже безумно. Просто мне нужно знать, что вы будете помнить меня, несмотря на то, что иногда я бывал груб или проводил с вами не так много времени, как, возможно, вам бы этого хотелось. Можете проклинать меня, ругать, прокручивать только худшие моменты, связанные со мной, но только, пожалуйста, помните меня. - Ох, - тяжело вздохнул Том. Он был ошарашен, но кроме испуга в кофейных глазах было еще и понимание. – Я не знаю, что ты читал или смотрел, откуда у тебя появились такие мысли, но… не беспокойся. С тобой ничего не случится, а если и случится, то ты все равно не умрешь. Карма не убьет тебя, какой бы сукой она не была. - Спасибо. Ученики толпами и небольшими группами проходили мимо нас, оставляя после себя неимоверное количество разных запахов, забивающихся в нос, и гул, отдающийся в голове томным звоном. Я чувствовал себя маленькой, неприметной частью чего-то масштабного. Я чувствовал хаос, в центре которого находился, и это утомляло меня, заставляло желать освобождения еще больше, изнывать от ожидания. Людям ведь всегда тяжело выжидать последние минуты или часы. Они могут ждать годами, а какие пять-десять минут сводят их с ума, потому что они уже устали. На улице по-прежнему шел снег; микроскопические снежинки все так же летали в воздухе, больше напоминая кристаллики сахара, а холодный ветер уносил их прочь, не давая приземлиться на мокрый и холодный асфальт. Те, что все-таки тонули в застывающих лужах, тут же таяли, не оставляя после себя ничего. Я все так же чувствовал себя частью чего-то, но не знал, чего именно. У каждого ведь в жизни есть свое предназначение. Кто-то спасает людей из пожара, кто-то лечит их от болезней, кто-то оказывает психологическую помощь, а кто-то – юридические услуги. Для чего же здесь я? Для того чтобы укреплять нервы окружающих? Ха-ха, бред. Я был чем-то маленьким, незначительным, но чаще всего именно из-за отсутствия чего-то крохотного ломался весь механизм. Но… возможно ли, что Мастер просто ошибся? Засунул меня не туда, куда было нужно, и я оказался не тем, чем должен был? Быть может, я – всего лишь бесполезный винтик, попавший в конструкцию по глупой случайности? Наверное, так и есть. Потому что я не чувствую, что нужен этому миру, не чувствую, что принесу ему пользу, я не чувствую абсолютно ничего, кроме апатии, тоски и всепоглощающей пустоты. Учебный день, тем временем, подошел к концу. Я кое-как отсидел последние уроки, но мысли мои были далеки от изучаемого материала и объяснений учителей. Теперь я припоминаю, что, кажется, так и не объяснил, почему выбрал именно эту ночь. Что ж, поясняю: дома буду лишь я. Родители вместе с Майки уедут к нашему кузену, так как у него родился сын, а я не еду потому, что «мне нужно успешно сдать экзамены, хотя для начала стоило бы подтянуть оценки». Я прекрасно знаю своих родителей, которые на любую подобную ситуацию скажут: «Учеба важнее – она определяет твое дальнейшее положение в обществе». Чаще всего слышать такое просто смешно, потому что: боже, они действительно еще надеются на то, что я оправдаю их ожидания и стану директором какого-нибудь банка? Я не думаю, что проснусь завтра утром, какая речь может идти о жизни через пять–десять лет? Ха – ха – ха. Заходя домой, застаю уже полностью одевшихся Донну, Дональда и Майки. Брат, как и бывало обычно, - само спокойствие, а родители, кажется, сейчас из-за напряжения повылетают из одежды. - Пока, Джерард! Будь умничкой, сделай всю домашнюю работу и ложись спать пораньше – тебе завтра еще на учебу, - щебетала мама, пытаясь подправить выбившийся из прически локон. - Ужин в холодильнике, так что можешь не переживать на этот счет. Не вздумай прикасаться к алкоголю и не устраивай вечеринок. Приедем завтра вечером – все проверим, - басил отец, застегивая часы. Накинув на шею шарф в полоску, он взял с тумбочки ключи от машины и, попрощавшись со мной, вышел на улицу. Мама – за ним. - Пока, Джи! Если что, звони, - Майки меня обнял, мы простояли так около двух секунд, а затем он, отцепившись от меня, тоже покинул дом, оставляя меня наедине с работающим телевизором и всепоглощающим желанием. Время на часах показывало три часа после полудня, и я, решив все-таки дождаться ночи, взял немного своих карманных денег и отправился в парк. Я любил гулять по центральному парку именно осенью. У меня не было определенного любимого времени года, не было любимой погоды, но я любил атмосферу, что царила здесь именно поздней осенью, незадолго до зимы. Деревья в это время стояли полностью обнаженные, а золотая листва маленькими кучками лежала на земле, раздуваемая порывами ветра. Листья разлетались в разные стороны, путались в волосах прохожих, приземлялись на влажные асфальтированные дорожки или плавали в неглубоких лужах. Небо было тяжелое, будто бы из свинца, и цвет у него был такой необычный: серый с голубым отливом или голубой с серым отливом. Иногда, когда на улице собиралась гроза, в нем появлялись графитные и иссиня-черные пятна, делающие пейзаж еще более мрачным. Многим эта пора осени кажется невзрачной, слишком темной, депрессивной, но меня она этим и привлекала. Мне всегда было скучно смотреть на летнее палящее солнце, цветы и ярко-зеленый газон подле дома, это выглядело слишком шаблонно, приторно, неестественно. Другое дело – гроза, молнии и холодный ливень с шариками льда, все это будто бы показывало настоящий мир, мир без масок, притворства, лицемерия и лжи. Люди не любят правду, а я, видимо, не человек. В парке было немноголюдно, единственными, кого я встретил за последние два часа моего нахождения тут, была парочка пожилых дам, как-то странно посмотревших на меня, местный дворник и пара таких же подростков, как и я сам. В голове вертелись разные мысли, касающиеся того, о чем я думал все последнее время. Где-то внизу живота был небольшой сгусток страха, но, думаю, это был именно тот страх, который испытывают все люди, которые близки к смерти, он заложен природой, что ли. Что-то такое, что похоже на рефлекс, когда мы одергиваем руку от горячей воды. Я точно знал, что этот страх исчезнет после того, как я сделаю достаточно глубокий порез. На улицу плавно опускались сумерки, я, не спеша, шел домой, выкуривая уже вторую сигарету и глубже втягивая в себя свежий вечерний воздух. Я чувствовал, как никотин заставлял меня расслабиться, чувствовал, как горела замерзшая кожа рук, чувствовал, как бешено стучало сердце каждый раз, когда я думал о том, чтобы позвонить Фрэнку в первый и последний раз. Закрывая за собой дверь, сразу же поднимаюсь в комнату. Открываю окно, позволяя холодному воздуху проникать в душное помещение и выветривать запах, въевшийся даже в стены. Достаю из прикроватной тумбочки карманный ножик и телефон – из кармана. Недолго думаю о том, чтобы позвонить Айеро, несколько раз откидываю устройство в сторону, но в конечном итоге все же снова беру его в руки и набираю знакомый номер. Длинные гудки заглушают шуршание страниц книги, перелистываемых ветром, но я об этом не думаю, потому что все внимание сосредоточено на немного хриплом голосе и фоновом шуме, напоминающим все тот же ветер. - Да? – немного удивленно и заторможено спрашивает Фрэнк. - Фрэнки? – только сейчас замечаю, что мой голос дрожит, будто бы вот-вот заплачу. - Джи? Что-то случилось? Почему у тебя такой голос? - Ничего не случилось, просто я только что с прогулки, немного замерз. Я тебя не сильно отвлекаю? – трясущиеся пальцы сильнее сжимают холодную сталь, чувствую, как кожа покрывается мурашками. Кажется, в комнате действительно становится холодно. - Нет, я тоже сейчас на улице. Сегодня очень красиво. Ты что-то хотел или просто так звонишь? – из интонации исчезают удивление и испуг, но какая-то тревога все еще остается. Где-то там слышу громкий сигнал машины. - Вообще, да. Я… я хотел бы извиниться перед тобой за все, что когда-либо тебя задело, расстроило, разозлило или просто оставило неприятный осадок. Ты должен знать, что я, на самом деле, ценил каждый твой неравнодушный взгляд, ценил твою заботу обо мне и каждый твой вопрос по поводу моих порезов. Возможно, я казался слишком эгоистичным, бесчувственным, грубым, но это была всего лишь маска. Мне всегда нужен был человек, который смог бы позаботиться обо мне, о котором смог бы заботиться я, но, к сожалению, уже слишком поздно. Я настолько одичал в своем собственном мире, что разучился выражать свои чувства, разучился быть милым и заботливым, разучился принимать помощь и благодарить за нее. Мне, правда, жаль, что все так получилось. Мне жаль, что я заставил тебя страдать, жаль, что причинил так много боли, но иначе я просто не умею. Прости за все слова, что я сказал тебе. – На том конце трубки я услышал учащенное дыхание Фрэнка, а затем - и его голос с истерическими нотками. - Джи, мне страшно! Что ты там задумал?! Ты сейчас дома? - Да, да, я… дома, - я почувствовал холодные соленые дорожки, скатывающиеся по моим щекам, и тысячу раз проклял себя за то, что вместо написания одного простого сообщения решил позвонить. Так было бы намного легче. - Не вздумай ничего делать, слышишь?! Я скоро приду к тебе! Я- Голос прервался, а я, выключив телефон, выкинул его в противоположный конец комнаты и, вытерев пальцами слезы, взял в руки нож, который во время разговора положил на пол, рядом с собой. Из глаз все так же предательски текла соленая жидкость, коей во мне, кажется, было очень много. Я тысячи раз шептал «Прости» и несколько раз подносил лезвие к руке, чтобы, наконец, сделать порез, но в голове, как назло, всплывали рандомные воспоминания из встреч с Фрэнком. «Хочешь резаться – пожалуйста, хочешь быть таким же притворным и неискренним – флаг тебе в руки, но только не смей убивать себя, потому что тогда я точно сойду с ума и пойду следом за тобой». Делаю несколько порезов, и тело прожигает агония, но не от боли, а от тех слов, что так резко всплыли в памяти. Несмотря на дрожь в руках и пелену перед глазами, начинаю яростно терзать кожу на левой руке. Крови много, и она не позволяет мне увидеть, насколько глубоко я режу. В этот момент до моего слуха доносится громкий хлопок двери и топот ног. Уже через полминуты в комнату влетает Фрэнк, глаза которого не менее красные и опухшие, чем мои. - Боже, Джи, что же ты с собой делаешь?! – истерически кричит он, беря мои руки в свои. – Это нужно перевязать! Тебе нужно в больницу! Как глубоко ты резал?! Господи, только бы ты не задел вены! – он бегал по дому, в поисках аптечки, а я все так же лежал, не в силах ответить хотя бы на один его вопрос. Да чего уж там, я не мог даже промычать что-либо. Я был в немой истерике, слезы все так же текли по моим щекам, скатываясь по шее за шиворот, а ветер дул мне в лицо и заставлял дрожать от холода. Я уже начинал задыхаться, в то время как Фрэнк снова присел передо мной на колени и стал обрабатывать порезы. - Я… я не смог! Я вспомнил, что ты сказал мне тогда, когда мы были у тебя в комнате, и я просто не смог это сделать! Т-ты хоть понимаешь, что теперь не отделаешься от меня? – прошептал я, смотря на парня сквозь пелену слез, застилающую глаза. – Я же, блять, не смогу без тебя. Ты мне жизнь спас,- сил едва ли хватало на эти коротенькие фразы, но я пытался сказать как можно больше перед тем, как отключусь. – Появился передо мной весь такой м-милый, заботливый и надоедливый, привязал к себе, а п-потом взял и вот так вот просто лишил меня всех мыслей, что вертелись в голове. Т-ты же моим наркотиком стал, моей одержимостью, моим смыслом. Если ты исчезнешь, я точно умру. Взглянув на руку, я увидел, что мои порезы были не такие серьезные. То есть, они были глубокие, но я все же не задел вены. Фрэнк смотрел на меня с болью в глазах, а я все пытался подобрать слова, чтобы до конца объяснить ему, что он для меня значит. В голове вертелось так много красивых фраз из фильмов, что я смотрел и книг, что когда-то читал, но ни одна не могла полностью передать все мои чувства. Собрав остаток сил в кулак, я приподнялся и, взяв лицо Фрэнка в ладони, прижался своими губами к его. Я старался вложить в это прикосновение все чувства, что я испытываю, а парень, кажется, был очень удивлен моим поступком. Несколько мгновений спустя он опомнился и, немного приоткрыв рот, позволил мне обхватить своими губами его верхнюю. Поцелуй был недолгий, но он позволил мне выразить то, что я не смог бы сказать, а ему - почувствовать все это. Слова значат многое, но действия – намного больше. Я никогда не понимал, каково это – целовать человека, который тебе не безразличен. Я целовал девушек, но то были пьяные поцелуи на вечеринках, в них не было даже одной сотой того, что я почувствовал, поцеловав Фрэнка. Мне было спокойно, когда я лежал в его объятиях. Я не знал, было ли хорошо то, что он оказался так близко в этот момент, не знал, что принесет нам завтрашний день, не знал, как буду чувствовать себя из-за того, что только что сделал, но я очень надеялся на то, что с этого момента все изменится.