Self Harm

Пожалуй, эти выходные были худшими в моей жизни. Я бы никогда и не подумал, что отвыкать от человека – так тяжело. Фрэнк звонил мне сначала каждый час, затем – каждые полчаса, а после звонки от него и вовсе приходили чуть ли не каждые пять минут. Я игнорировал его: не брал трубку, не отвечал на сообщения и не открывал дверь, когда он пришел ко мне домой. Все это казалось мне сущим Адом, ведь мое подсознание отлично понимало, что на самом деле я нуждаюсь в нем больше, чем в ком-либо еще, однако я упрямо продолжал вбивать самому себе, что мне никто не нужен. Это было похоже на войну двух миров, на битву Михаила и Люцифера. Темная сторона, та, которая держала контроль на протяжении всего года, уверяла меня, что я поступаю правильно, что я не должен ни в ком нуждаться, иначе я буду жалеть о содеянном; Светлая, напротив, шептала мне, что я не должен отказываться от того, что мне предоставляет Жизнь. Я стоял среди двух огней, не зная, пламя которого из них жарче и обжигает меня сильнее, и это сводило меня с ума. Мои решения менялись со скоростью света, и если в одну секунду я был готов напечатать ответ, то уже в следующую я включал музыку и пытался заглушить «неправильные» мысли. Музыка была моим спасением всегда. Я прибавлял громкость всякий раз, когда чувствовал, что вот-вот проявлю свою слабость – покажу слезы. Идя по шумным коридорам школы, я не поднимал взгляд, слушал успокаивающий голос Билли Коргана и повторял про себя: «Дыши, Джерард, дыши». Музыка помогала мне не сломаться, когда было тяжело, помогает мне не ошибиться, когда это так легко, и она же разделит со мной сладость победы над собой, когда я, наконец, достигну того, к чему стремлюсь. Музыка – единственное, на что я могу надеяться, потому что я не доверяю даже самому себе - как человек, который лжет всем подряд (даже случайным прохожим) может не предать самого себя в какой-нибудь день? Однако какими бы тяжелыми не были эти два дня, учебная неделя была мучительнее их раза в два. То Фрэнк пытался как-то поймать меня, то «случайно» заходил со мной в кабинет, хотя, чаще всего, он просто-напросто перехватывал меня на автобусной остановке, но мне все равно удавалось сбежать от него. Ближе к среде все это напоминало комедию, в которой два главных героя все никак не могут встретиться, но постоянно вертятся рядом. Иногда я даже ловил себя на мысли, что мне вовсе не хочется убегать от Айеро, что мне будет гораздо легче, если парень, вдруг, наткнется на меня. После подобного я, как правило, сразу же начинал вдалбливать себе в голову то, что это пойдет на благо не только мне и Фрэнку, но еще и успеваемости школы, а также – окружающим людям. Каждый гребаный раз, когда я начинал думать, что отклоняюсь от выдуманного графика, я придумывал самые разные и бредовые доказательства в пользу того, что я должен продолжать стремиться к цели с большим усердием. Среда была довольно спокойная, и я уже начинал думать, что мой план идеален, и что его получилось воплотить безо всяких отклонений и разных заминок. Фрэнк перестал мне названивать, а я уже почти не думал о нем, но было здесь одно «но», которое сломало всю мою систему к чертям, - я сам. А все почему? Потому что Айеро не появился в школе в четверг, в пятницу, и во все дни следующей недели – тоже. Чувство, грызущее все мои мысли и не дающее спать по ночам, съедало мозг ложечкой, заставляя ходить более нервным, чем обычно. - Джерард, какой-то ты сегодня не такой. Что случилось? – спросил у меня Том, когда я продолжал срываться на всех подряд и ходить так, будто во мне сейчас находится тысяча иголок. - Ничего. А по мне похоже, будто что-то случилось? – спросил я, запуская пятерню в волосы и еще сильнее взлохмачивая их. - Ну, даже не знаю, чувак. Ты с первого урока ходишь такой, будто наелся острого перца, кричишь на всех, хамишь учителям, постоянно высматриваешь кого-то. Даже не знаю, - не скрывая сарказма, сказал Бен, а я снова сорвался на него. Начал кричать о том, что он - никто, чтобы я перед ним оправдывался, спрашивать, почему его так волнует мое поведение и просить, чтобы они с Томасом, наконец, оставили меня в покое. Далее такое продолжалось изо дня в день. Том внимательно меня разглядывал всякий раз, когда я срывался на Бена, а Бен, в свою очередь, кричал на меня, потому что я выводил его из себя. Заканчивалось все тем, что я приходил домой и устраивал такие же истерики, но только перед родителями. Однако они быстро нашли способ успокоить меня – стали запирать в комнате. Это, на самом деле, не так уж и помогало. Просто Донна и Дональд не слышали моих воплей, а я, обессиленный бесполезными криками, оседал на пол около двери и начинал играть с ножиком, делая на лодыжках причудливые узоры. Было больно, но позже это превратилось в легкое жжение и не очень приятное покалывание. То же самое происходило и сейчас. - Вы просто, блять, не понимаете, что со мной творится! – кричал я на родителей. - Держи рот на замке, Джерард! Ты не должен так выражаться в этом доме! – Но единственное, что они услышали, было слово «блять». Я даже не удивлюсь, если сейчас в ярости расскажу им свой секрет, а они этого не услышат. - А что я еще не должен делать, а, пап?! Может быть, я не должен забивать на учебу?! Или высказывать собственное мнение?! Или, быть может, мне вообще стоит нацепить маску на лицо и притворяться примерным сыном до тех пор, пока я, блять, наконец, не съеду от вас и не сопьюсь в каком-нибудь «грязном и порочном», по вашим словам, Нью-Йорке?! – Я чувствовал, как от продолжительных криков в горле начинало першить, дыхание ускорялось, а на щеках появлялся румянец. - Что ты такое говоришь?! Разве так мы с матерью тебя воспитывали? Разве к такой благодарности призывали? – глаза отца, кажется, готовы были выпасть из орбит, а лицо – лопнуть от возмущения. Прямо сейчас мне хотелось рассмеяться ему в лицо, потому что ха! – мне даже не за что их благодарить, разве что за то, что еще позволяют оставаться мне в этом доме. - Знаете, родители, - уже спокойно начал говорить я, выделяя слово «родители», понимая, что в этот раз ссора зашла слишком далеко, и я не так далек от раскрытия тайны. – Раз уж вы меня родили, то именно вы и должны воспитывать меня и Майки, но я что-то не припомню, чтобы вы были с нами, когда мы нуждались в вас. Я что-то не помню теплые семейные вечера перед телевизором или хотя бы один совместный поход в зоопарк. Мы всегда были одни, и, фактически, сами себя воспитали. Так что вам просто глупо говорить о том, что это вы нас воспитывали. – Только лишь мама успела раскрыть свой рот, чтобы сказать мне что-то, как я перебил ее: - Можешь не говорить мне, куда идти и до каких пор мне сидеть взаперти: из комнаты я все равно не выйду. Развернувшись на пятках, я быстро покинул кухню, и, взлетев по лестнице, забежал в комнату и заперся изнутри. Сердце бешено колотилось о грудную клетку; скатившись по двери вниз, я прислонился головой к деревянной поверхности и начал несильно биться об нее, иногда глубоко выдыхая. «Что же ты делаешь со мной, Айеро?». Теперь у вас, наверное, появился вопрос: откуда же я находил поводы для истерик? Из головы. Я просто высказывал то, что бесило меня, раздражало или заставляло меня чувствовать себя полнейшим дерьмом, только в более завуалированной форме. А приводило это к тому, что утром, за завтраком, я сидел с охрипшим горлом и натягивал рукава кофты как можно сильнее, лишь бы скрыть еще свежие рубцы. Я понятия не имел о том, что Фрэнк (или его отсутствие) творил со мной, но это начинало бесить меня. Когда этот парень был рядом со мной, он раздражал меня своими вопросами и чрезмерной заботой; но когда я не знал, где он, что с ним, то начинал паниковать так, что готов был лезть на стены, превратить свое тело в кровавое месиво от тоски за ним и просто поднять на уши весь штат, лишь бы получить хоть какую-нибудь информацию о нем. Его отсутствие отразилось также и на моем внешнем виде. Под глазами появились огромные темные круги, волосы были растрепаны и больше напоминали гнездо или спутанный клубок ниток, нежели какую-то прическу. Я совсем перестал питаться, лишь литрами пил кофе, пытаясь хоть как-то привести себя в чувство после бессонных ночей, и прокуривал легкие. Да, из-за этого альтруиста, вдруг куда-то исчезнувшего, я стал курить, и это, правда, помогало. Настала следующая учебная неделя. На занятиях я, чаще всего, пребывал где-нибудь в собственных мыслях, но на переменах ничто не мешало преподавателям и одноклассникам Фрэнка подходить ко мне и спрашивать, где он и почему пропускает школу. Первое время меня это дико раздражало, потому что фактически мы были друг для друга никем, но позже я посчитал, что это будет отличным поводом для того, чтобы наведаться к нему домой. Погода, наконец, начала соответствовать середине ноября. С туманно-серого тяжелого неба уже который день падали холодные капли осеннего дождя, на асфальте образовывались лужи, а мрази-водители постоянно обрызгивали водой неторопливых прохожих. Город был живым воплощением моего морального состояния: такой же серый, мрачный, апатичный, но по-своему прекрасный. Если вы думаете, что я стал таким лишь после того, как потерял желание жить, то вы ошибаетесь. Я всегда был замкнутый: и в пять лет, и в девять, и в шестнадцать. Просто меня, наверное, не совсем интересовало то, что являлось для других детей мечтой, и это заставляло меня считать себя ненормальным. Они просили у родителей «супер-офигенные», по их словам, игрушки, а я думал о новом выпуске комикса; они выпрашивали у родителей деньги на машину, а я откладывал свои на приобретение нового альбома или набора маркеров; в моем гардеробе преобладала черная одежда, в то время как вещи сверстников пестрили яркими цветами. Однако в итоге все свелось к тому, что я просто стал забитый до такой степени, что забыл про все свои увлечения, хобби, интересы, надел маску и стал притворяться тем, кем на самом деле никогда и не был, тем, кто издевается над такими, как я. Я выбрал путь притворства и лицемерия лишь потому, что так было проще слиться с массой, потому, что я слаб. Я прекрасно понимал, что такого меня общество никогда и ни за что не примет, и это вгоняло в отчаяние. Меня убивало то, что для того, чтобы выжить в этом гребаном мире, мне нужно было называть себя кем-то, кем я, на самом деле, не являюсь. К сожалению, не я один такой. Только подумайте, сколько офисных планктонов могли бы стать выдающимися писателями со своими взглядами на жизнь, известными музыкантами, художниками, если бы не шаблонное общество, где все должно быть строго по образцу: образование-работа-семья-дети-смерть. Но нет, они живут по ненавистному режиму, ходят на ненавистную работу, выполняют поручения ненавистного начальника и смотрят в зеркало на ненавистного себя, потому что когда-то не смогли быть достаточно сильными, чтобы восстать против диктаторов-родителей. Я лишь надеюсь, что смерть избавит меня от этой удушающей маски, надеюсь найти самого себя, в то время как буду задыхаться от тугого обхвата обернувшейся вокруг шеи веревки. Забавно получается: для того, чтобы избавиться от морального удушья, мне нужно пережить физическое. *** Вернувшись домой, я выпиваю стакан воды, переодеваю школьную форму на более удобную для меня одежду и, никому не сказав, куда ухожу, снова вышел на улицу, направляясь к автобусной остановке. За последний месяц я провел в автобусе больше времени, чем за все свои семнадцать лет, но это, на самом деле, было не так уж и важно сейчас. Я знал, что с Фрэнком ничего страшного не случилось, но какая-то из сторон подсознания упрямо щебетала мне, что за эти две недели парень мог нечаянно упасть с крыши высотки, уснуть в ванной, переехать в другой штат, в общем, бесследно пропасть или умереть. Я старался отодвигать подобные мысли на задний план и повторял фразу «С ним все хорошо» бессчетное количество раз, но сердцебиение все равно не успокаивалось, и я пришел к выводу, что буду спокоен лишь тогда, когда, наконец, увижу здорового и невредимого Фрэнка. Дорога казалась бесконечно долгой, но доехал я до нужного места, как и обычно, и уже через пару минут стоял перед запертой дверью квартиры, собираясь с духом, чтобы, наконец, постучать в нее. Сжимаю руку в кулак, машинально натягивая рукава толстовки и зажимая их между пальцами, и несколько раз стучу, ожидая ответа. Буквально через несколько секунд я увидел перед собой миссис Айеро, что заставило меня удивленно раскрыть рот, а ее – застыть на месте и ошарашено смотреть на меня. - Здравствуйте, миссис Айеро. Я – Джерард, друг Фрэнка, - наконец, нарушил я неловкую паузу, давящую на виски. - Ох, Джерард! Фрэнк ни разу не рассказывал о тебе! – воскликнула женщина, с первого раза называя меня точно по имени и ставя правильное ударение. Она отошла от двери, пропуская меня внутрь квартиры. – Признаться честно, я даже не знала, что у него есть друзья, он ведь из дома даже не выходит. – В ее голосе была слышна искренняя забота о сыне и переживания за него, то, чего я ни разу не слышал в интонации своей матери. – Я рада, что ты пришел. - А Фрэнк, он… дома? – спросил я, снимая успевшую промокнуть куртку и вешая ее рядом с одеждой Линды (насколько я помню, миссис Айеро звали именно так). - Да. Просто он немного приболел. У него с детства плохой иммунитет. – Неловко посмотрев на довольно приятную на вид женщину, я засунул руки в карманы, мечтая лишь о том, чтобы поскорее оказаться в комнате парня. – Проходи пока в его комнату, она прямо вот тут, - худощавая рука взметнулась вверх, указывая на запертую деревянную дверь, - а я пока пойду на кухню. Буду ждать вас к ужину, - Линда добродушно улыбнулась и пошла хлопотать над тарелками и разными кастрюлями, оставляя меня в коридоре. Досчитав до десяти, я лишний раз убедился, что этот «метод успокоения» не работает и, легонько постучав в дверь комнаты, зашел внутрь, сразу же натыкаясь взглядом на спящего Фрэнка. Он был такой спокойный, умиротворенный, невредимый, а главное – живой. Теперь я понимаю, что совершенно точно убил бы себя, если бы вдруг выяснилось, что это очарование больше не дышит, что его сердце остановилось. Знаете, в тот момент мне было совершено все равно, что я в очередной раз нарушаю обещание, что собственноручно связываю нас с Айеро, что, в конце концов, ставлю на паузу процесс, который уже давно запущен. Единственное, что было важно – сердцебиение парня, его тихое посапывание, подрагивающие ресницы, тепло, излучаемое его телом. Последнее я чувствовал особенно сильно, то ли оттого, что был продрогший насквозь из-за усилившегося дождя, то ли просто из-за того, что он был действительно очень теплым. Забивая на разум, подчиняюсь чувствам и, приоткрывая одеяло, ложусь рядом с Фрэнком, тут же обвивая руки вокруг его талии и млея от мурашек, пробежавшихся по всему телу. Мне хорошо, все мысли, что до этого вертелись в моей голове, казалось, взорвались и куда-то исчезли, оставляя меня один на один с тем, что я чувствую. Хрупкое тельце в моих руках развернулось, и теперь я видел перед собой приоткрытые сухие губы, удивленные глаза миндального цвета и редкие веснушки на милых щеках. - Что ты здесь делаешь? – прошептал все еще не проснувшийся Фрэнк осипшим ото сна голосом. - Пришел навестить тебя, - так же шепотом ответил я. - Нет. Что ты делаешь тут, в моей кровати? – снова спросил он, на этот раз пытаясь выбраться из моих объятий. - Греюсь. Я замерз, пока шел от дома до остановки под проливными дождем, - я лишь крепче прижал к себе парня, на что он удивленно выдохнул, но все-таки прекратил дрыгаться. - Знаешь, мне немного неловко лежать в твоих объятиях, потому что ты, вроде как, меня игнорируешь, а я, вроде как, обижен на тебя за это. - Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя? – спросил я. - Да. – Ничего не сказав в ответ, я разжал свои объятия и выбрался из-под одеяла, сразу же вставая на ноги и смотря на до предела смущенного и злого Фрэнка. – Какого черта вы, мистер Уэй, устроили? – начал свою тираду он. – Ты не отвечал на мои звонки и сообщения, не открывал мне дверь, когда я пришел к тебе, избегал меня везде, где я тебя видел! И после этого у тебя еще хватает наглости вот так вот просто заваливаться ко мне домой, ложиться рядом со мной, обнимать меня и вести себя так, будто ничего не было? Боже, да ты просто сумасшедший! – он провел ладонями по своему лицу, на пару секунд запуская длинные пальцы в волосы, а затем резко расслабил их, из-за чего они безвольно повисли вдоль его туловища. - Ты, блять, сделал мне больно: сначала относился так, будто давал мне какой-то ебаный шанс на отношения, а потом просто взял и исчез! Сейчас же ты стоишь передо мной такой весь мокрый, как котенок и до ужаса прекрасный, а меня все никак не оставляет мысль о том, чтобы поцеловать тебя, но я, блять, не могу этого сделать, потому что ты просто воспользовался моими чувствами! – Его голос срывался, становился надломленным, в нем все больше проявлялись нотки истерики; я просто стоял и слушал все то, что он выкрикивал мне в лицо, размахивая руками и кружа по комнате. - Не думай, что ты сможешь приходить так ко мне всякий раз, когда тебе захочется «погреться», потому что я больше не собираюсь унижаться, показывать свои чувства и бегать за тобой, словно собачка, потому что я не тупой, и прекрасно понимаю, что ты не нуждаешься во мне! Хочешь резаться – пожалуйста, хочешь быть таким же притворным и неискренним – флаг тебе в руки, но только не смей убивать себя, потому что тогда я точно сойду с ума и пойду следом за тобой. – По щеке Фрэнка скатилась первая слезинка, а за ней – вторая и третья. Мое сердце разрывалось на миллионы кусочков, в то время как парень тяжело дышал и, закрыв лицо руками, тихо всхлипывал. – А теперь, пожалуйста, оставь меня одного, и ничего не говори маме. Она все равно не услышала ни слова. Тяжело вздохнув, я в последний раз взглянул на обессиленного и выжатого, словно лимон, Фрэнка и, открыв дверь, вышел в коридор, сразу же встречаясь взглядом с такой же улыбчивой Линдой Айеро. Должно быть, она, действительно, не слышала ни слова. Я снова надел маску счастливого человека, и как можно шире улыбнувшись, сказал: - До свидания, миссис Айеро. Было приятно с Вами познакомиться. - Ах, Джерард, уже уходишь? – спросила она. – А как же ужин? - Мне очень жаль, но у меня еще есть кое-какие дела дома. Надеюсь, у нас получится встретиться в ближайшие дни, - снова улыбнулся я. – Спасибо за гостеприимство! - Пока, Джерард! Заходи еще, я буду рада видеть тебя. – Дверь за мной закрылась. Я спускался по лестнице и мечтал о том, чтобы мои ноги потеряли равновесие, и я умер, скатившись по нескольким пролетам. Разрастающаяся ненависть к самому себе заставляла старые мысли возвращаться в голову, а шрамы – приятно чесаться и побаливать. Оказавшись в своей комнате, я сделал сразу несколько глубоких порезов, наслаждаясь быстро остывающей кровью, стекающей по запястью вниз и капающей густыми каплями на пол. Я знал, что задуманное свершится завтрашней ночью.