Self Harm

Я не гей. Первый порез. Кожу на запястье жжет, маленькие капли крови сначала едва проступают, а затем сливаются в один алый сгусток. Я не гей. Второй порез. Кровь стекает по моей руке и вливается в небольшую, по сравнению с нынешней, каплю, продолжая свой путь дальше, скапливаясь в ямочке на ладони. Я не гей. Третий, четвертый, пятый, шестой, и кровь тоненькой струйкой стекает вниз, просачиваясь сквозь бледные пальцы и с хлюпаньем разбиваясь о пол. Я не гей… Мысли проникают в мой мозг, словно наркотики в тело героинового наркомана, - очень болезненно. Наша разница лишь в том, что его после боли ждет наслаждение, а меня – еще большие мучения. Возможно, когда-нибудь я научусь получать удовольствие от самоистязания, а пока мне остается лишь дальше и дальше кромсать свою бедную душу на кусочки. Мне все равно на тело, оно практически ничто для меня, а значит, я могу поступать с ним, как захочу, но вот душа… Душа – отдельный разговор. Она для меня дорога, несмотря на то, что отношусь я к ней так жестоко. Просто у меня нет выбора: отключить мозг на сегодняшний вечер или же оставить его включенным? А иногда так хочется, чтобы он был. Все началось с того, что я прокручивал в голове тот вечер, когда Фрэнк помог мне. Я вспоминал каждое слово, которое тогда сказал ему, а затем… поцелуй. Как я мог такое допустить? Хотя, все верно: это всего лишь последствия моего одиночества. Уверен, что-то подобное произошло бы, даже если бы на месте Фрэнка в тот вечер был какой-нибудь пожилой мистер. «Нет, не произошло бы», - промелькнуло где-то на заднем фоне. Я не гей. Я просто не могу быть им. С этим либо рождаются, либо это проявляется из-за недостатка отцовского внимания. В семь лет мне нравилась девочка, которая ходила вместе со мной в художественный класс, значит, я не был рожден гомосексуалом, и первый вариант можно отбросить. Для недостатка отцовского внимания нужно, чтобы материнская забота преобладала, я, как вы знаете, был лишен и того, и другого. Выходит, я вообще никак не могу быть геем. Да, это все – просто последствия одиночества. А теперь – ключевой вопрос: как мне объяснить все эти новые чувства? Как объяснить то, что я совершил перед тем, как уснуть? Как объяснить это чувство заботы о чужом человеке, возникшее непонятно откуда? На языке все вертелся один и тот же ответ, но я с упорством продолжал прокручивать в голове совершенно иную фразу, противоречивую не озвученному ответу. Я пытался убедить себя, свой мозг и свое тело в ее правдивости, подавить начинающие зарождаться неправильные чувства. Неправильность – вот, почему быть геем так тяжело. Каждый второй найдет любой повод для того, чтобы упрекнуть тебя в том, что ты неправильный. Быть геем – идти против природы. Быть лесбиянкой – идти против природы. Быть асексуалом – идти против природы. Не хотеть иметь детей – идти против природы. Что, блять, в этом мире теперь существует по всем законам природы? Разве загрязнять атмосферу, почву, реки, озера, моря и океаны, убивать животных и вырубать леса – это не против природы? Почему общество заботится о чужой сексуальной жизни больше, чем об экологии планеты, на которой они сами живут? Весь мир в настоящее время расколот на множество осколков: гомосексуалы, гетеросексуалы, трансгендеры; гомофобы, ненавидящие всех нетрадиционных, нейтральные, даже не замечающие существования «радужных» и люди, отстаивающие их права. Их всех интересует половая жизнь прохожего, но никак не политика страны, ее экономика или отношение с другими странами. Хочется от этого повеситься. Все население разделилось на несколько невзаимосвязанных между собой частей. Самая большая часть – агрессивная. Ее составляют националисты, нацисты, расисты, гомофобы и прочие ненавистники всего, что хотя бы как-то отличается от них. Думаю, если бы этих единиц было меньше, то мир был бы не так жесток, ведь все войны начинаются именно из-за неоправданной ненависти, эгоизма и мании величия. В итоге страдают от всех этих действий не только зачинщики, но еще и мирное население: женщины, дети, пожилые люди – все, кто не может защитить себя. Из-за гомофобов страдают все «радужные» люди. Их избивают, ломают кости, им запрещают любить человека своего пола и проявлять свою сущность, над ними издеваются физически и морально. Заканчивается все тем, что человек перестает быть человеком, становится забитым, замкнутым, теряет веру в людей и доверие к ним. Я не хочу становиться объектом всеобщей ненависти и издевок. Я не хочу, чтобы мои родители из режима «не замечаем старшего сына» перешли в режим «ненавидим старшего сына». Мысль о том, что Донна и Дональд откажутся от меня, пугает больше, чем то, что я вновь каждый день буду сгибаться пополам от боли на полу в коридоре школы. Как часто я бы не злился на родителей, какой-то природный инстинкт все равно держит мои чувства по отношению к ним в узде. Заставляет меня переживать за них, заботиться о них и интересоваться их делами на работе. Ну и что, что происходит все это глубоко внутри меня? Главное, что я по-прежнему привязан к ним, словно щенок к хозяевам, и если они вышвырнут меня на улицу за то, что я не угодил им, то мне будет… мне будет… Я умру. Никакое лезвие, никакие таблетки и никакая петля не убьет человека так же больно, как это сделает отречение от него дорогих людей. В дверь комнаты постучали, и это заставило мое сердце пропустить удар. Так стучал только Майки. Смахнув слезы (я даже не заметил, как они начали течь из моих глаз), я убрал нож под ковер и, натянув рукава вязаной кофты до самых пальцев, открыл дверь. - Джерард? – рука худощавого парня повисла в воздухе, готовая снова постучать. - Майки! Как вы съездили? Ты мне даже ничего не рассказал! – улыбнулся я, затягивая ошеломленного брата в комнату. Его стопа коснулась мягкого ворса ковра, под которым лежал ножик, и прошла буквально в сантиметре от него. Клянусь, в этот момент я почувствовал, как капля пота стекает по моему виску. - Нормально, в общем-то. Тетя Джанет не отходила от меня ни на минуту и постоянно задавала всякие раздражающие вопросы, - ответил он, садясь на кровать, я присел рядом. - О, да. Это она умеет, - хохотнул я, мгновенно вспоминая мой последний визит к этой тете и ее расспросы о моей девственности. Пожалуй, эта женщина слишком любопытна. - Хотя, знаешь, я всегда думал, что во время таких, - Майки замолчал, жестикулируя в воздухе руками и пытаясь подобрать нужное слово, - сходок все обращают внимание на новорожденного, а не на какого-то там подростка. – Мы оба засмеялись, хотя в самом разговоре не было ничего смешного. - У нас кто-то был, когда мы уехали? – вдруг спросил Майки через некоторое время молчания. - Нет. Конечно, нет! С чего ты взял? – этот вопрос выбил меня из колеи, и мой голос начал дрожать. Я не знал, почему так сильно боялся, однако, меня радовало, что младший брат не заметил перемен в моем голосе и выражении лица. - Просто в ванной висит чья-то рубашка, и я подумал, что у нас кто-то был, - пожал плечами он, принимаясь рассматривать стены, занавески и пол комнаты, сосредотачивая взгляд на каждой мелкой детали. Сердцебиение участилось. - Ах, нет! - хохотнул я, стараясь, наконец, успокоить нервишки и скрыть нервозность в голосе. – Просто вчера я нечаянно вылил на одного ученика нашей школы свой кофе и, чтобы хоть как-то загладить вину, решил постирать его рубашку. - И как его зовут? – взгляд Майки рассматривал узоры на ковре, в то время как я лихорадочно пытался придумать что-нибудь, что звучало бы достаточно правдоподобно. Зеленые глаза прищурились и посмотрели на меня, когда их владелец озвучил вопрос. - Разве это так важно? – спросил я, маскируя волнение за агрессией и хмуря брови. – Я просто решил побыть добрым, разве это так важно – знать имя того, кому ты решил помочь? – в мозге все вертелась одна и та же фраза: «Лучшая защита – это нападение». - На самом деле, нет. Просто мне очень интересно, каким образом тебе удалось испачкать только рукава? – парень снова принялся рассматривать ковер, а я уже думал над новой ложью. - Можно подумать, ты меня не знаешь, - фыркнул я. – Мне ведь и не такое приходилось вытворять. - У тебя какое-то пятно на ковре, - сказал Майки вместо ответа, уже поднимаясь с насиженного места. - Ах, ты про это? – спросил я, опережая брата и сразу же наклоняясь к пятну, о котором он говорил. Оно было похоже на засохшую кровь. Хотя, почему это «похоже»? Это ведь она и была. – Я просто капнул краску, когда рисовал. – Брови брата удивленно взметнулись вверх. – Когда рисовал на лице, - добавил я. – На Хэллоуин. - А я уже понадеялся, что ты снова начал заниматься этим, - Майки опустил взгляд вниз, видимо, вспоминая, как я мог часами сидеть над одной работой, пытаясь исправить все недостатки. – Ладно. Мне пора, завтра еще в школу идти, - полуулыбка появилась на его губах, но сразу же исчезла. - Удачного вечера, - открыв дверь, парень покинул комнату, позволяя мне свободно выдохнуть. Кажется, пронесло. *** Сегодняшнее утро было холоднее вчерашнего, а снежинки - крупнее. Они все летали в морозном воздухе, напоминая снежный шар, который стоит на книжной полке в моей комнате. Помню, мне подарили его на Рождество. Внутри этого стеклянного шара - ангел с золотыми волосами, крыльями, нимбом и в белом одеянии. Отдавая его мне, бабушка говорила: «Джерард, не переставай верить в чудо, и будь уверен в себе. Только тот, кто уверенно идет к мечте, сможет достигнуть ее». Голос, произносящий эти слова, еще долго звучал в моей голове, будто бы являясь напоминанием неизвестно чего, но со временем я забыл про то, что мне говорила Елена. Это все вспомнилось самостоятельно, взялось, будто бы из ниоткуда. Нет, я не ищу в этом никаких знаков, просто мне нужно сделать достаточно загруженный вид перед Фрэнком, который, к слову, был в паре метров от меня. Я просто, блять, не представлял, что отвечу, если Айеро спросит (а он точно спросит) у меня, какого черта я его поцеловал. Что-то вроде: «Хэй, я просто не понимал, что творю, потому что мое тело содрогалось от холода, и я был в истерике», или, быть может, это: «Чувак, прости, я просто натурал, который немножко гей. Думаю, это называется бисексуальность, но мне все равно, потому что я чертовски боюсь того, что со мной происходит». Или… - Джи! – раздалось сзади. – Ты снова решил меня игнорировать, или это получилось само собой? – спросил Фрэнк, догоняя меня и кладя свою руку мне на плечо. - Прости. Просто я задумался, - я опустил взгляд в землю, рассматривая ботинки и стараясь не упасть в местах, где еле заметные замерзшие лужи были припорошены снегом. Мы были в паре шагов от входа в школу, поэтому вокруг слышалось достаточное количество разных голосов, сильно раздражающих мозг подростка утром. - Я вижу, - Фрэнк хотел что-то спросить, но потом сомкнул губы и нахмурился, о чем-то размышляя. – Бен и Том уже уехали? – спросил он через некоторое время. - Да. Томас как раз оставил мне сообщение, когда они уже сидели в автобусе. – Мы вошли в школу, наслаждаясь полным равнодушием остальных учеников к нашим персонам. - Что ж, встретимся во время длинной перемены? – спросил Фрэнк. Взгляд его был странный, словно отстраненный, затуманенный, а губы были растянуты в ленивой улыбке. - Конечно, - махнув на прощание рукой, я развернулся и, откинув челку на бок, направился в сторону кабинета литературы. У преподавателя настрой был не самый лучший, обычно, в такие дни он просто раздавал нам рандомные произведения, заставлял читать, а затем – пересказывать ему содержание прочитанного. Так же случилось и сегодня: по классу прошел недовольный гул, когда перед каждым на парту начали класть учебники. Мне попалась трагедия Шекспира – «Гамлет». Открыв первую попавшуюся страницу, я начал вчитываться в текст. Мне стоило бы отвлечься от разрушающих мыслей, потому что теперь я не имел над ними никакого контроля, как это было раньше. О, если б ты, моя тугая плоть, Могла растаять, сгинуть, испариться! О, если бы предвечный не занес В грехи самоубийство! Боже! Боже! Каким ничтожным, плоским и тупым Мне кажется весь свет в своих стремленьях! О мерзость! Как невыполотый сад, Дай волю травам, зарастет бурьяном. С такой же безраздельностью весь мир Заполонили грубые начала… Проморгавшись, я снова прочитал напечатанные черными буквами на белом фоне строки, не веря своим глазам. В них я видел какую-то часть своих мыслей, самый малый процент того, что я мог выразить словами и всю долю того, что чувствовал. Лихорадочно перелистывая страницы, снова открываю случайную страницу, натыкаясь на еще один монолог. Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? И снова дыхание сбивается, а сердцебиение – учащается. Много раз моргаю, стараясь прийти в себя после испытанного восторга. У Вас когда-нибудь случалось такое, что Вы натыкаетесь на что-то, что Вам нравится не просто до мурашек, а до самых настоящих слез. До такой степени, что Вам хочется кричать, визжать, смеяться и плакать одновременно? Вы когда-нибудь находили что-то такое, что становится будто бы Вашим смыслом жизни (хоть и на пару мгновений) и заставляет взглянуть на мир по-иному? Увидеть то, что раньше не было замечено, почувствовать то, о чем даже не знали. В эту минуту я переживал как раз такое состояние, но особая атмосфера была сломана подлецом-учителем, который посчитал, что я просто сижу и валяю дурака. - Мистер Уэй, Вы готовы рассказать нам о том, что Вы прочли? – спросил он, внимательно смотря на меня из-под прозрачных линз очков. - Извините, нет. Разрешите мне выйти? – спросил я, чувствуя, что если сейчас же не выйду на свежий воздух, то обязательно задохнусь. - Не- - Благодарю, - не дождавшись ответа учителя, я вскочил с места и выбежал из кабинета, едва ли не врезаясь в дверь, которая сначала не хотела открываться. Оказавшись в коридоре школы, слышу, что со стороны лестницы доносятся громкие шаги. Не желая быть замеченным, срываюсь с места и бегу в уборную, сразу же закрывая за собой дверь. Открываю окно и достаю последнюю сигарету из пачки, сразу же поджигаю ее, делая затяжку. Мне, определенно, не нравилось такое мое состояние. Было странно чувствовать что-то, чему ты не можешь дать объяснения. Непонятные приливы энергии, резкое уныние, а затем – полная отстраненность или, наоборот, заинтересованность. Дверь открылась, и я вздрогнул, услышав до боли знакомый голос. Все мое нутро было взволновано и одновременно с этим чего-то ожидало. Это было похоже на ожидание перед концертом любимого исполнителя, но примерно в полтора - два раза сильнее. - А ты что тут делаешь? – спросил Фрэнк, подходя ко мне и выхватывая из моих пальцев сигарету. - «Гамлет»а читаю, разве не видишь? – спросил я, кивая головой в сторону книги, лежавшей недалеко от нас. - Знаешь, мне всегда становится страшно, когда я вижу тебя во время урока здесь одного. Сразу же вспоминаю случай, когда увидел тебя, - тихо проговорил Айеро, делая еще одну затяжку и поднося сигарету к моим губам. Я поперхнулся дымом. - Что?! - А, так я тебе не рассказывал? Я видел тебя, когда ты… - парень замолчал, чувствуя неловкость, - когда ты резал себя, - его взгляд устремился в пол, а я так и стоял, не зная, что ответить. – Покажи мне свои запястья. Пожалуйста? – Фрэнк исподлобья взглянул на меня, выкидывая бычок в открытое окно. - Зачем тебе? – спросил я, чисто машинально отходя в противоположную от него сторону маленькими шажками. - Я хочу знать, насколько глубоко ты режешь обычно. И еще мне нужно знать, что с теми порезами, что ты сделал в тот вечер все более-менее в порядке, - ответил он, заглядывая в мои испуганные глаза. Я все еще напуган, но что-то заставляет меня все же снять кофту и убрать ее на подоконник, протянув руки Фрэнку. Я чувствую, как моя кожа горит, когда парень обхватывает руку своими тонкими длинными пальцами и проводит по вчерашним порезам. Он едва ли касается рубцов, и по всему моему телу проходит миллион мурашек, чего Айеро не замечает, будучи полностью увлеченный тем, что увидел. - Прости, - сказал я, вытягивая запястья и снова подходя к подоконнику за кофтой. Мне было стыдно за то, что я так слаб, за то, что я не могу сдержать одно простое обещание ради такого человека, как Фрэнк. - Тебе незачем извиняться, - ответил он мне, кладя обе свои руки мне на плечи и разворачивая лицом к себе так, что мои пальцы расслабляются (скорее, из-за физического контакта) и кофта плюхается на прежнее место. Я снова смотрю испуганно, а Айеро медленно проводит от плеч обратно к запястьям, мягко обхватывая их и с болью смотря на порезы. Я поджимаю губы и устремляю взгляд на кеды. – Что заставило тебя сделать это? - спрашивает он, его голос звучит надломлено, так, будто внутри него сидит некто и вонзает в органы тонкие иголки. - Мне было страшно, - сказал я правду. Слышу следующий вопрос: - Это как-то связано с тем, что случилось вечером? - Да, - снова отвечаю честно, не скрывая ничего, преодолевая желание как обычно накормить парня ложью. - Зачем ты сделал это? Зачем поцеловал меня? – снова спрашивает Фрэнк, опуская мои запястья и с отчаянием смотря в глаза. - Потому что захотел? – Время, что мы тут стояли, казалось мне бесконечно долгим, но это не злило, как бывало обычно, а наоборот, радовало. Мне нравилось говорить Фрэнку правду, мне нравилось, когда он смотрел на меня вот таким вот взглядом, мне нравилось, как он облизывал свои тонкие, но очень красивые губы каждый раз, когда они пересыхали от волнения. - Твой ответ звучит как вопрос, - он снова облизнул губы. - Просто я не слишком у- - А сейчас хочешь? – перебил меня Фрэнк. Небо было пасмурное, в окно залетал холодный воздух, а я переводил взгляд с глаз Фрэнка на его губы, размышляя над ответом на последний озвученный им вопрос. - Да. Чувствую, как холодные пальцы Фрэнка прикасаются к моему подбородку, приподнимая лицо, а затем – его влажные губы на своих. Он целовал меня мягко, осторожно, так, будто бы я мог умереть из-за одного неловкого движения, а я отвечал ему со всем трепетом, что был сейчас во мне. Я чувствовал, как мои ноги подгибаются, чувствовал, как Фрэнк прижимает меня к себе сильнее, обнимая, не давая упасть в невидимую пропасть, чувствовал, как он делает шаг в сторону подоконника, чувствовал, как я приподнимаюсь над полом, а затем сажусь вплотную к окну, совершенно случайно закрывая его. Мне нравилось чувство защищенности, что я испытывал, когда Фрэнк оказался прижатым ко мне. Мне нравилось возбуждение, что дало о себе знать, когда язык Айеро ворвался в мой рот. Мне нравилось пропускать мягкие пряди черных волос сквозь пальцы. Мне нравилось поглаживать заднюю часть шеи парня, когда он притягивал меня ближе к себе (куда ближе-то?), но мне совершенно не нравилось то, что кислород в легких заканчивался, а времени до окончания урока оставалось все меньше и меньше. Отстранившись от меня, Фрэнк наклонился к моему уху и тихо, едва слышно, прошептал: - Это нормально – быть геем. Не бойся. Мои щеки пылали, по рукам каждые три секунды пробегали мурашки, а сердце билось в бешеном темпе. Понимая, что мне нужно время, Фрэнк взял свою сумку и, махнув мне рукой, выбежал в коридор. Прозвенел звонок.