Self Harm

Это просто ужасно – чувствовать, как ты отдаляешься от близких людей и не иметь возможности предотвратить это. Такое случается. В какой-то момент ты постоянно думаешь о ком-либо, общаешься с ним сутками, доверяешь свои секреты и мысли, открываешься ему, а потом случается это. Темы для разговоров заканчиваются, общение становится сухим, встречи – реже, и ты уже даже не понимаешь, когда все начало разрушаться. Человек отдаляется от тебя, находит другого человека, а тебя в его судьбе будто бы и не было, и тебе остается просто забиться в угол и выть от отчаяния. К чему я все это? Я впервые задумался о будущем. Мне стало страшно, что наше общение с Фрэнком прекратится точно так же: глупо и непонятно. Мне этого не хотелось, но это, кажется, неизбежно. Я всегда смотрел на своих родителей и не понимал, как два абсолютно чужих друг для друга человека смогли ужиться под одной крышей и, даже более того, создать полноценную семью? Просто в голове не укладывается! Неужели на свете, и правда, есть нечто такое, что связывает разных людей вместе и заставляет их любить друг друга настолько, что они готовы прожить вместе всю жизнь? Или все дело лишь в детях? Как бы там ни было, мысль, что мои родители терпят друг друга на протяжении многих лет, успокаивала меня. У них не ангельские характеры, но они до сих пор вместе, а значит, все возможно. Так, почему бы мне отпустить все эти тяжелые мысли и, наконец, не пойти в душ? Не знаю. Просто мне всегда нужно думать о чем-нибудь. Время на часах показывало десять утра, а это означало, что на кухне я обязательно пересекусь с родителями. Если честно, сегодня мне было особенно противно видеть их лица. Наверное, все дело было в том, что всякий раз, когда я появлялся у них на глазах, они начинали осыпать меня всякими вопросами, наподобие: «Почему ты совсем перестал учиться?», «Разве тебя не волнует твое будущее?» или «Где ты пропадаешь в последнее время?». Последний был самый актуальный за последние три дня. Вот и сегодня утро началось именно с этого вопроса. Никаких приветствий, все как на допросе. - С другом, - ответил я, наливая себе кофе. - Что же у тебя за друзья? Я думала, что они не должны позволять прогуливать школу, - сказала мама, прыская ядом. - Донна, прекрати, - вступился за меня отец. Я поперхнулся напитком, громко кашляя и не веря своим ушам. – Просто у Джерарда появилась девушка, - улыбнулся он. - Пап, я – гей. - Наступило молчание, давящее на уши и заставляющее мой желудок скручиваться в узел. Предложение было озвучено настолько быстро, что я даже не сразу осознал, что сказал именно это. - Скажи, что ты шутишь, - сказала мама, внимательно смотря на меня. Через секунду к ее прожигающему взгляду присоединился взгляд папы, и мне показалось, что в скором времени я превращусь в горстку пепла. Пожалуй, это будет даже неплохо. - Нет. Я абсолютно серьезно, - все-таки набрался я смелости. - Это невозможно. Ты еще слишком мал, чтобы знать это, - из губ Донны вырвался истеричный смешок, а затем она начала лихорадочно разрезать омлет на мелкие кусочки. Через открытую форточку на кухню залетал холодный ноябрьский воздух и звук проезжающих машин. - Я достаточно взрослый, чтобы понять, что мне кто-то нравится, - сказал я, выливая кофе в раковину и намереваясь покинуть дом раньше, чем начнется скандал. - Разговор не окончен! – выкрикнул отец, когда я развернулся в сторону дверного проема, но я его проигнорировал. – Отлично! Иди, куда хочешь! Все равно ты придешь, и вот тогда мы с тобой поговорим. Дверь за мной с громким хлопком закрылась, и я, поправив лямку рюкзака на плече, спешно пошел на остановку, намереваясь поехать к Фрэнку, но, быстро передумав, изменил направление и пошел в парк. Все здесь было усеяно снегом, и из-за этого чувствовалась пустота, безразличие ко всему, чувство незащищенности и уязвимости. Создавалось ощущение, будто я, на фоне всего этого масштабного белого фона, - всего лишь жалкий крохотный человек, которого можно раздавить одним мизинцем. Я вообще никогда не любил зиму и белый цвет. Они заставляли что-то в моей душе просыпаться. Точнее, то, чего там не было. Зияющая дыра становилась больше всякий раз, когда я был окружен кристально чистым пространством. Так же было и сейчас. Пока все мои внутренности пожирались чем-то неведомым и нематериальным, я думал: как мне, идиоту, пришло в голову, что мои родители вдруг отодвинут собственные нормы морали на второй план? Естественно, кто я им такой? Всего лишь сын, который вырос ебаным педиком. Я даже не удивлюсь, если они начнут презирать меня, ненавидеть и крыть оскорблениями. Я справлюсь с этим, как бы больно мне ни было. Знаете, бывает очень обидно и больно, когда ваши собственные родители, люди, подарившие вам жизнь, ставят ненависть к «ненормальным» выше, чем любовь к чаду. Что за идиот вообще сказал, что любовь – сильнейшее чувство? Это все ложь! Нет ничего сильнее ненависти, потому что только она дает стимул развиваться, к чему-то стремиться, ставить перед собой недостижимые, на первый взгляд, цели и становиться зачинщиком чего-то великого, гениального, ужасного и разрушительного. Ненависть порождает ярость, которая является наимощнейшим стимулом к самосовершенствованию. И, в конце концов, разве наш мир был бы таков, если бы любовь была сильнее ненависти? Бред. Все, что говорят и пишут якобы умные люди, - бред. Кожа на руках покраснела, я уже не чувствовал пальцев, а время близилось к полудню. Сейчас самым разумным решением было: либо зайти в кафе, либо поехать к Фрэнку. Денег в карманах хватило бы лишь на проезд, но что-то останавливало меня, не давало встать и сесть в автобус. Я ему надоел. Я его раздражаю. Он хочет от меня избавиться. Я, серьезно, не знаю, какое у человека должно быть терпение, чтобы выносить меня. Я, конечно, понимаю, что Фрэнк – практически идеальный человек и все такое, но иногда даже ангелы совершают убийство. Я к тому, что как бы дорог я ему ни был, это не значит, что в один прекрасный день голос с хрипотцой не скажет: «Проваливай! Ты меня бесишь!». У каждого человека есть определенный лимит терпения, и если ты видишь, что он каким-либо образом абстрагируется от твоего трепа, то просто закрой свою пасть и начни говорить о чем-то еще, кроме своих проблем. Думаю, я уже достаточно плакался в худи Фрэнка, чтобы этот самый лимит был исчерпан именно сегодня. Нужно остыть, чтобы не испортить парню вечер. Нужно заткнуть свой эгоизм и тихий голос искалеченной души, чтобы не капать на нервы Айеро. Нужно хотя бы сегодня натянуть на лицо самую широкую улыбку и, наконец, подумать о ком-то еще, кроме себя. Будет очень больно, если горькая правда прозвучит именно сегодня. Вообще, больно будет всегда, но так я хотя бы оттяну момент, когда все это дойдет до самого пика силы. Вы никогда не задумывались, что все человечество очень похоже на колебательную систему? Люди – маятники, выводящие друг друга из состояния покоя, но всегда будет какая-нибудь одна пара, которая будет воздействовать друг на друга больше, чем остальные. В конце концов все это продолжается до тех пор, пока не наступает резонанс. Так же и у нас с Фрэнком. Я воздействую на его нервы тем, что постоянно что-то делаю с собой, постоянно говорю о смерти или о каких-то других мрачных вещах, говорю о том, как мне плохо и замыкаюсь в себе. А он вынуждает меня влюбляться в него, зависеть от него, доверять ему и отдаваться. Тоже своеобразное насилие, правда, неумышленное. Вот так мы и будем по очереди дергать друг друга за ниточки, расшатывать психику до тех пор, пока оба не спрыгнем с крыши, держась за руки, либо не положим конец всему и сбежим. Побег. Неплохая идея, если задуматься. Будет глупо звучать, если я скажу, что до такого состояния меня довело мое окружение, но это так и есть. Пока я не разговаривал с родителями, пока они не замечали меня, я был чист и даже не думал о том, чтобы причинять себе вред. Если только иногда. А теперь, после того, как они начали задавать все эти вопросы, стали интересоваться моим времяпровождением, узнали о моей ориентации и лишний раз доказали, что я не должен им доверять, я снова хочу взять нож и полоснуть его лезвием по запястью, лодыжке или плечу. Я понимаю, что единственный человек, который мог бы помочь мне, сейчас находится на другом конце города, но гребаный страх не дает мне оказаться в уютной комнате, стены которой украшают постеры фильмов и плакаты с рок-группами. В кармане куртки завибрировал телефон, и я, кое-как заставив свои красные пальцы прийти в движение, принял вызов. С каждым произнесенным Фрэнком словом страх и сомнение отступали, освобождая место сладкому предвкушению и, какой-никакой, радости. Да, я был рад слышать, что Фрэнк беспокоится за меня. Я был рад слышать, что ему скучно без меня. Я был рад слышать, что он ждет меня, несмотря на то, что до запланированного времени осталось еще чуть более часа. Я был рад слышать его голос просто потому, что он заставлял боль в висках утихать, а сердце – биться в бешеном темпе, к которому я уже привык. Спустя полчаса я сидел на мягкой кровати, мои руки были в руках разозлившегося Фрэнка, а на прикроватной тумбочке стояли две кружки горячего шоколада. - Господи, больше никогда так не делай! Ты же мог их себе отморозить, - все ругал меня Фрэнк, а я улыбался, потому что он напоминал мне курицу-наседку со своей заботой. - Ты такой смешной, когда пытаешься поругать меня, - хохотнул я. - А, ну если тебе так весело, то можешь продолжать сидеть на холоде без перчаток и морозить свои конечности, - Фрэнк положил мои руки мне же на колени и, взяв одну из кружек, всучил ее мне в руки. - Где твоя мама? – спросил я, спустя пару минут молчания. Тепло напитка разливало по всему телу и согревало руки, отчего они начинали гореть. - Она поехала к бабушке, у нее сегодня День Рождения, - пожал плечами парень, тоже делая глоток шоколада из своей кружки. – Я надеюсь, ты скажешь, почему ты сидел на улице так долго, когда мог просто приехать ко мне? – кружка снова оказалась на своем прежнем месте, а я – в уже привычном для меня состоянии – замешательстве. Каждый раз, когда Айеро спрашивал у меня, почему я сделал что-нибудь, то я не мог придумать ни одной правдоподобной лжи, потому что мне становилось стыдно. В этот раз я решил сразу же сказать правду. - Ну. Я поссорился с родителями, и мне подумалось, что я испорчу тебе настроение своим присутствием и своим нытьем. Теперь понимаю, что вообще не надо было приходить сюда, потому что я все равно испоганил весь наш день, - я тоже убрал кружку с горячим шоколадом на тумбочку и, сцепив руки в замок между коленок, опустил голову вниз, пытаясь рассмотреть переплетение нитей ткани джинс. - Хэй, не неси чушь! - снова возмутился Фрэнк. – Ты никогда не испортишь мне настроение, и никогда не надоешь мне, так что насчет этого можешь не переживать, - я улыбнулся уголком губ на его заявление, но где-то на фоне все равно промелькнула мысль: «Никогда не говори никогда». Абстрагировавшись от мыслей, я сосредоточился на голосе Фрэнка, потому что было очевидно, что он задаст мне как минимум один вопрос. – Из-за чего ты поссорился с родителями? - Я сказал им, что я гей. – Далее последовал мой эмоциональный пересказ всего, что произошло дома несколько часов назад, изложение собственных мыслей и тихая истерика. Фрэнк обнимал меня и пытался успокоить, говоря, что это нормально – чувствовать боль оттого, что родители не разделяют твои взгляды. Говорил, что это все из-за разницы в поколениях, что они свыкнутся с этой мыслью, и что все обязательно будет хорошо. Мне хотелось верить ему. Правда, очень хотелось. - Только не расценивай это как еще один повод причинять себе вред, ладно? Мы вместе преодолеем это. Я обещаю, - я все еще был в объятиях Фрэнка, его пальцы все еще перебирали мои волосы, а мои ледяные пальцы все еще впивались в ткань его кофты. - Я верю тебе. Ты, на самом деле, единственный, кто вообще хоть как-то может мне помочь, - ответил я. - Фрэнк? – я отлип от груди парня, вынуждая его поднять голову и посмотреть мне в глаза. - Да? - У тебя не найдется сигареты? – спросил я. – Я нуждаюсь в одной никотиновой палочке. Нужно… успокоиться. - О, конечно! – Айеро потянулся рукой к полке, что висела над кроватью, и протянул мне пачку сигарет. - Спасибо, - ответил я, вставая с кровати и идя на кухню, вспоминая, что именно оттуда можно было попасть на балкон. На улице снова пошел снег. Он укрывал собой весь город, погружал его в пустоту. Зажав сигарету между губ и поднеся к ней огонек зажигалки, я пытался отодвинуть на задний план абсолютно все мысли и просто расслабиться. Выдыхая в холодный воздух никотиновый дым, я почувствовал, как на мои плечи опустилась куртка, а боковым зрением заметил подошедшего Фрэнка. Он стоял, сцепив руки на груди и, нахмурившись, наблюдал за сонным городом. Холод всегда на всех действует усыпляюще. Делая еще одну затяжку, я протянул руку в сторону парня, немо спрашивая, разделит ли он со мной процесс отравления организма подростка. Принимая сигарету из моих рук, Фрэнк делает одну глубокую затяжку, а затем поворачивается и берет мое лицо в свои ладони, выдыхая дым мне точно в губы. Я почувствовал, как от прикосновения холодных пальцев к щекам по мне прошелся ток. Я почувствовал, как от дыма все мое тело расслабилось. Я почувствовал острое желание прижаться своими губами к губам парня. Мгновение спустя я сделал это. Сбрасывая руки Фрэнка с себя и делая небольшой шаг вперед, я обнимаю парня за шею и самозабвенно целую его губы, наслаждаясь тем, с какой страстью он отвечает на мой поцелуй. Я не знаю, сколько проходит времени, но очевидно, что про сигарету уже никто и не думает, а на губах каждого все еще остается ее горький привкус. Нам это нравится. Фрэнк прижимает меня к себе, обнимая в ответ и заставляя куртку съехать с плеч и упасть на ледяной пол. Я чувствую, как по моему телу проходится бешеный ряд мурашек, вызванных прикосновениями парня, чье тепло я чувствую даже через слои одежды. Кислород в легких заканчивается, и мы вынуждены оторваться друг от друга, потому что никому из нас не хочется задохнуться. - Ты ведь знаешь, что я влюбился в тебя? – спрашиваю я, после того, как мое дыхание приходит в норму. Я чувствую, как сильно бьется сердце Фрэнка от произнесенных мною слов. Чувствую, как сходит с ума мое собственное. Я чувствую желание быть с этим человеком, проводить с ним каждую секунду своей жизни. Я чувствую, что хочу отдаться ему, подарить всего себя без остатка. Но, самое главное… Я чувствую желание жить.