Self Harm

Парень смотрел на меня, хлопая своими огромными, светящимися от счастья глазами. Я улыбался, наблюдая за его реакцией на мои слова, и не мог поверить, что в этом мире есть что-то взаимное, кроме ненависти. Мне нравилась эта светлая сказка, сюжет которой развивался тут, на балконе многоэтажки, и мне не хотелось ее покидать. Было плевать на онемевшие пальцы, окоченевшие ступни, красные щеки и холод, окутывающий нас со всех сторон. Мне было достаточно того тепла, что просыпалось во мне, когда я был рядом с Фрэнком. Впервые за долгое время я чувствовал себя счастливым. Зайдя в квартиру, мы снова оказались на кухне. Вообще, это место было самым уютным в обители семьи Айеро, после комнаты Фрэнка, конечно же. Стены тут были светло-зеленого цвета, очень приятного, от которого хотелось всегда улыбаться (не говорите мне, что я – единственный человек, которому вообще хочется улыбаться от каких-либо цветов). Также позитивный настрой на меня оказывали оранжевые разделочные доски и ручки ножей и всевозможных венчиков, что висели на стене на специальных крючках, ярко контрастируя с цветом стен. На окнах висели белые жалюзи, солнечные лучи сквозь них проникали довольно хорошо, и поэтому кухня была светлая. Потолок, пол, скатерть и люстра были стандартного белого цвета, но от него мне не хотелось забиться в угол. Должно быть, тут сыграл роль его минимализм. Было видно, что миссис Айеро проводит большую часть времени именно тут, причем не потому, что вынуждена, а потому, что ей это нравится. Фрэнк, тем временем, копошился около микроволновки, заваривал чай и параллельно умудрялся что-то рассказывать мне. Я слушал его вполуха, потому что полностью был погружен в собственные мысли. Для меня было странно находиться не в своем доме, обедать не за своим столом, чувствовать заботу по отношению к себе… Дома такое случалось крайне редко: родители постоянно бывали на работе, а Майки все время проводил в своей комнате. Возможно, когда-то в нашей семье все было как у других людей, но либо вспоминания стерлись из моей памяти, либо эта забота была неискренняя, мнимая. Знаете, это ведь всегда чувствуется, когда человек заботится от чистого сердца и когда делает это ради «галочки». Искренность всегда остается в памяти, а притворство забывается. Думаю, именно поэтому я не могу вспомнить ни одного теплого семейного вечера. Только лицемерие, эгоизм и поиск личной выгоды. Сейчас я посмотрел на нашу семью другим взглядом. Возможно, кому-то могло показаться, что мы – пример для подражания, эдакий шаблон идеальной семьи, на который должны равняться все. Как бы не так. Да, мы завтракаем и ужинаем за одним столом. Да, родители интересуются о наших успехах в учебе. Да, они покупают нам лекарства, когда мы болеем, но разве все это имеет хоть какой-то смысл, если во всех действиях нет ни капли искренности? Вся эта мнимая любовь к детям, наконец, показала свою истинную сущность. Если бы все в нашем доме было так, как это выглядит, то сейчас я бы не думал о том, что со мной сделают Донна и Дональд, когда я вернусь домой. В конце концов, любая ложь всегда всплывает на поверхность, как утопленник в озере. Фрэнк, заметив, что я нахожусь где-то в недрах сознания, замолчал и теперь просто молча накладывал в тарелки спагетти с грибным соусом, судя по запаху. Мгновение спустя передо мной оказался мой сегодняшний обед и кружка зеленого чая. - Спасибо, - поблагодарил я Фрэнка, улыбнувшись уголком губ. - Моя мама – ярый фанат всего, что относится к итальянской кухне, даже если это будут самые обычные макароны странной формы, - рассмеялся Фрэнк. Мы ели в тишине, не имея тем для разговоров или желания нарушать идиллию. Однако спустя некоторое время, когда с обедом было покончено, нам все же пришлось заговорить, так как мы понятия не имели, чем займемся позже. - Предлагаю посмотреть идиотское ток-шоу и объесться мороженым, - озвучил свою идею Фрэнк после того, как несколько предыдущих версий было откинуто. Час спустя мы смеялись над глупыми шуточками из передачи далеких двухтысячных годов и наслаждались вкусом холодного лакомства, периодически меняясь друг с другом ведерками, потому что у меня было лимонное, а у Фрэнка – карамельное. - Хэй! Твое мне нравится больше! – воскликнул Фрэнк после того, как мы в очередной раз обменялись. - О, ну возьми. Потому что мне больше нравится карамельное, - пожал я плечами, снова протягивая парню свое мороженое. - Угощайся! – не успел я опомниться, как ко мне в рот, буквально, залетела ложка с карамельным мороженым. Я широко распахнул глаза: от неожиданности и холода, а Айеро расхохотался, запрокинув голову назад и прикрыв глаза. Я улыбнулся, проглотил растаявшее лакомство, а затем, зачерпнув ложку своего мороженого, угостил им Фрэнка, повторив его махинацию. Действия, происходящие на экране, мало нас интересовали. Мы просто смеялись и обмазывали друг друга тем, что обычно считается десертом, полностью растворяясь в светлой атмосфере. Внезапно, прекратив смеяться и посмотрев на меня, Фрэнк сказал: - Иди ко мне, - и, придвинувшись, поцеловал меня в губы. Не так, как это было тогда, на балконе, а как-то легко, быстро. – Ты просто не представляешь, насколько ты прекрасен, когда улыбаешься. Делай это чаще, - я почувствовал, как мое лицо и уши стремительно краснели от смущения. Айеро, в свою очередь, продолжал целовать мое лицо, ссылаясь на то, что там мороженое, тем самым доводя меня до пика стеснения. - Ну конечно, - ответил я, отворачиваясь в сторону телевизора и стараясь скрыть свое покрасневшее лицо. К сожалению, время шло слишком быстро. К тому времени, пока мы привели гостиную в порядок, на город уже опустились сумерки, и в окнах рядом стоящих домов зажегся свет. Вечер мы провели сидя на кровати в комнате Фрэнка, рассказывая друг другу разные истории, сюжеты фильмов и споря о всяких мелочах. Я понимал, что когда-нибудь мне все равно придется вернуться домой, что меня ждет серьезный разговор с родителями, но я старался отодвинуть плохие мысли на дальнюю полку. Мне просто хотелось быть здесь и сейчас. Утром я получил сообщение от Майки. Он писал, что родители просто в бешенстве, и хотят видеть меня через два часа. Судя по содержанию текста, дома меня ждал довольно громкий скандал, и, клянусь, после того, как я представил себе всю эту картину, мое сердце готово было разорваться от такого быстрого темпа. Слеза, скатившаяся по щеке, утонула в мягкой ткани наволочки. Я лежал спиной к Фрэнку, и очень надеялся на то, что прижимающийся ко мне спящий парень не заметит подрагивание плеч и судорожное дыхание. Мне не хотелось портить Фрэнку настроение с самого утра. Да что там, мне вообще не хотелось ему что-либо портить, но вы об этом, в общем-то, уже знаете. Теплое дыхание коснулось кожи на моей шее, а крепкие руки сильнее обняли меня. Это означало, что Фрэнк проснулся, и сейчас он точно заметит, что со мной что-то не так, потому что он уже вопросительно промычал кое-что невнятное. - Хэй, Джи? Что случилось? – спросил он у меня приподнимаясь на локте. - Нет. Нет-нет, ничего, - я закрыл глаза, борясь с желанием разрыдаться навзрыд. Я даже описать не могу, какую боль мне приносили мои собственные фантазии. С каждой секундой я все больше понимал, что теперь мои родители возненавидят меня, и это было просто адски больно. - Ты не обязан все держать в себе, - прошептал он мне в шею, обвивая свои руки вокруг моей талии. И тут я не выдержал. - Мне страшно, понимаешь? Мои родители – не те люди, которые могут запросто с чем-то смириться. Они сделают все возможное, лишь бы все было так, как они хотят. Я знаю, что они что-то придумают по отношению ко мне. И еще... Майки написал мне сообщение. Он сказал, что родители просто в ярости и хотят видеть меня дома через два часа. - Джи, - Фрэнк ловко встал с кровати, а затем опустился передо мной на колени. – Какими бы они ни были, это твои родители. Я просто не верю, что они отправят тебя на какие-нибудь терапии, чтобы вылечить от гомосексуализма. Они не могут быть настолько жестоки. Просто не накручивай себя раньше времени и не позволяй им оскорблять тебя. Помнишь, что я тебе говорил? Мы справимся с этим вместе. – Голос Фрэнка вселял в меня веру, спокойствие, надежду. Мне бы очень хотелось, чтобы все на свете было так же легко, как он это описывает. - Хорошо, спасибо, - выдохнул я, собираясь с духом. – Мне нужно сходить в душ, если не возражаешь. - Да, конечно. *** Я старался зайти домой как можно тише, чтобы не привлечь лишнее внимание родителей к себе, но это у меня плохо получилось, потому что именно в этот момент отец спускался вниз по лестнице на первый этаж. - Поглядите-ка, кто вернулся, - фыркнул он. В этот же самый момент в коридоре показалась и мама. Все это напоминало сцену ссоры между подростком и его родителями из второсортного фильма, где актеры всегда переигрывают. Раньше я всегда смеялся над ними, но теперь, когда ощутил эту ситуацию на собственной шкуре, мне не до смеха. - Привет, мама, привет, папа, - закатил я глаза, сразу же надевая на себя маску подростка-пофигиста. Я снял с себя куртку, повесил ее на вешалку, затем приступил к обуви, а как только расправился с нею, то заметил два прожигающих меня взгляда. - Какого черта ты вчера устроил? – снова заговорил отец, в этот раз несколько громче, чем прежде. - Мне показалось, что вы не хотите видеть такого, как я, в собственном доме, - хмыкнул я, проходя на кухню. Я буквально слышал, как кипела кровь в висках моего отца. Что насчет Донны? Да, она была зла, но не настолько, как Дональд. Скорее, она злилась на то, что я не предупредил, где буду ночевать. В таких случаях материнский инстинкт (или все тот же эгоизм?) берут верх. Конечно, важные дамочки в шляпках всегда будут винить именно мать, если узнают, что ее сын умер где-нибудь в подворотне. Это ведь она не уследила за ним. - К тому же, я был слишком «не в порядке», чтобы выслушивать ваши нотации в тот же день. У меня болела голова. - Я надеюсь, ты говорил не всерьез, когда заявил, что ты, кхм… гей, - все-таки заговорила мама. – Ты ведь понимаешь, что это было очень жестоко? Мы с отцом переволновались, потому что мы не хотим, чтобы у наших детей были какие-либо психические отклонения. Нам не нужны презрительные взгляды соседей. Мы еще хотим побывать на твоей свадьбе, - я прошел мимо родителей на кухню, делая вид, будто я их не слушаю. - Вы ведь знаете, что в Нью-Йорке разрешены однополые браки? – спросил я, держа в правой руке кружку с водой и делая из нее глоток. - Как долго ты еще собираешься придуриваться? Мы воспитывали тебя должным образом, и ты никак не мог вырасти гомосеком, - отец скрестил руки на груди, внимательно смотря на меня, а во мне, тем временем, бушевал ураган эмоций. Не покончив с содержимым кружки, я со всей силы ударил ею о пол, как обычно это делают разъяренные баскетболисты, и она разлетелась по полу кухни множеством мелких осколков. - Господи, да вы серьезно? – воскликнул я. – Вы вообще слушали меня хоть единожды?! Я, кажется, уже упоминал, что вы практически не принимали участия в моем воспитании! Да я практически сам слепил себя, а вы, блять, этого до сих пор не понимаете! – я махал руками и отчаянно кричал, снова выливая наружу все мысли, что копились во мне долгое время. Я кричал, в надежде, что меня услышат. - Как же вы своим деградирующим мозгом не можете понять, что быть геем – это нормально?! Почему вы, гнилые гомофобы, ставите свои убеждения выше родительских чувств?! Неужели вы готовы просто так взять и отказаться от меня лишь за то, что я равнодушен ко всяким шлюхам из собственной школы?! – в один миг я замолчал. Жжение в скуле заставило меня замолкнуть. Я быстро опустил голову, борясь с подступающими слезами, а затем посмотрел на раскрасневшегося отца, что стоял около меня. Из его ушей, казалось, вот-вот повалит пар. - Марш в свою комнату, - процедил он по словам. В последний раз кинув на обоих родителей взгляд, полный ярости, я побежал в комнату, надеясь споткнуться на одной из лестниц и расшибить себе голову. Это, явно, принесло бы мне меньше боли чем то, что только что произошло на кухне. Я захлопнул за собой дверь в комнату и пододвинул к ней тумбочку – на всякий случай, если вдруг кто-нибудь захочет ко мне зайти. Я не доверял замкам. Внутри меня все разрывалось. Когда я говорил, что мне будет больно, я и не представлял, что масштабы будут такими! Я говорил, что справлюсь с этим, но теперь в моей голове не было ни одной мысли. Я не имел понятия о том, как должен преодолеть все это дерьмо. Сейчас вся моя надежда была лишь на Фрэнка и Майки, если, конечно, второй не будет кричать в унисон с родителями. Я лопался по частицам изнутри, бился головой о стену, а все мои органы сгорали в кипящей лаве, называемой болью. Я был в отчаянии. Впервые за долгое время я нашел человека, который дает мне повод жить, который наполняет каждый день моего существования смыслом и который заставляет меня улыбаться без повода, и тут кто-то заявляет, что это неправильно. Разве есть какая-нибудь разница, если человек чувствует себя нужным? Почему бы им всем просто не дать другому человеку сделать то, что не смогли сделать они? Почему я обязательно должен страдать? Счастье – это гребаный наркотик. Стоит хотя бы однажды испытать его на себе, как ты сразу же становишься зависим. Боль – тоже наркотик, но этот, в отличие от первого, легкодоступный, и прямо сейчас я могу вколоть себе одну дозу. Да, в этом я и нуждаюсь. Стоило мне достать свой карманный ножик, как в дверь постучали. И снова это был Майки. Иногда на меня находило чувство, будто он все знает, но я всегда откидывал эти мысли, потому что понимал, что это нереально. - Если ты заодно с ними, то проваливай! – крикнул я, надеясь, что ответ будет отрицательным. - Нет, Джи. Я просто хочу поговорить с тобой, - послышался из-за двери тихий и встревоженный голос Майки. Я встал, отодвинул тумбочку, открыл замок и лишь после этого впустил младшего брата в комнату. Он осмотрелся вокруг, а затем, взглянув на меня, кивнул в сторону кровати, приглашая меня сесть рядом с ним. - О чем ты хотел поговорить? – спросил я, смотря на его обеспокоенное выражение лица. - Можно подумать, у нас так много тем для разговоров, - хмыкнул он. – Я хотел сказать: не думай, что я отвернусь от тебя. Ты все еще прежний Джерард, мой старший брат, с которым я прочитал лучшие комиксы в моей жизни, - улыбнулся Майки, хлопая меня по плечу. – Я, честно говоря, не понимаю, почему родители так взъелись. Должно быть, все из-за того, что они воспитывались в другое время, когда о таких понятиях были намного другие мнения и взгляды. Я имею в виду, не принимай все близко к сердцу. Когда-нибудь они все равно привыкнут к тому, что ты не сможешь подарить им кровных внуков, - его тонкие пальцы были растопырены, а голос дрожал. Брат старался подбирать каждое слово, дабы случайно не обидеть меня, а я чуть не разрыдался от его бессвязного лепета. В ту минуту я благодарил всех известных мне богов за то, что мое откровение не испортило наших отношений с Майки. Я бы даже сказал, что оно их, наоборот, улучшило. Конечно, было просто ужасно, что невидимая нить, связывающая меня с родителями, оборвалась, но ведь вместо нее появилась другая, не менее для меня важная. - Спасибо, - прошептал я, порывисто обнимая Майки и цепляясь за него, как за спасательный круг, не позволяющий мне утонуть в океане боли. Я чувствовал, как по моим щекам стекали горячие слезы, и я ненавидел себя в моменты, когда давал волю своим чувствам. В последнее время это происходило все чаще, но именно сейчас я понимал, что нуждаюсь в этом, как в воздухе. Мне было просто необходимо разделить все это с кем-то, кто был со мной большую часть жизни. - Шшш, Джи, все хорошо, - успокаивал меня Майки, гладя по спутанным волосам и спине. Мы так и уснули вместе на кровати. Положение, конечно, было не совсем подходящее для сна, но разве это было так важно? Иногда человеку просто нужно чувствовать рядом с собой кого-то, кто близок ему: будь это парень из параллели одиннадцатых классов или младший брат, с которым ты уплетал пиццу, когда вам было двенадцать.