Self Harm

- Ах, Джерард, я и не знала, что ты здесь, - защебетала миссис Айеро, как только увидела меня в своей квартире. - Здравствуйте, миссис Айеро. Рад Вас видеть! – поприветствовал я ее, улыбаясь и вставая с дивана. - Боже, называй меня просто Линда! – махнула рукой женщина. – А где Фрэнк? Фрэнк! Не вежливо: оставлять гостя без присмотра! Он такой неуклюжий, - Линда металась между комнатами, переодеваясь и меняя свой офисный костюм на свободное домашнее платье. - Он к нам с ночевкой, - Фрэнк появился из-за двери ванной, вытирая свои влажные волосы махровым полотенцем. - О, я рада! Я постелю тебе в гостиной, - добрые глаза посмотрели на меня; улыбнувшись, женщина прошествовала на кухню. – Жду вас к ужину через двадцать минут! – Фрэнк на это рассмеялся и, взяв меня за руку, повел в свою комнату (а куда же еще?). - Я хочу тебе кое-что показать, - ответил он на мой не озвученный вопрос и, усадив меня на кровать, достал с полки какую-то книгу. Посмотрев на нее с полминуты, он вручил ее мне, а я, проведя руками по буквам, прочел вслух: - Рэй Бредбери. Вино из одуванчиков. Зачем она мне? – спросил я, смотря на светящегося изнутри парня. - Я хочу, чтобы ты прочитал ее, - ответил он мне. – Когда-то она здорово меня изменила, помогла кое-что переосмыслить. - Хорошо, я ее обязательно прочту, - кивнул я, скорее, самому себе, и, встав с кровати, подошел к сумке, что лежала где-то за дверью. Убрав туда книгу, я посмотрел на Фрэнка. Он лежал, растянувшись на кровати, снова напоминая мне ленивого кота. – Кто тебе сказал, что сегодня я ночую у вас? – спросил я у него. - Я сказал, - буркнул он. – Я не хочу, чтобы ты возвращался домой, - парень перекатился на левый бок, освобождая место рядом с собой, и похлопал по нему, приглашая меня лечь рядом. Я сел спиной к Фрэнку, уронив голову на сцепленные в замок пальцы, чувствуя, как его руки обвиваются вокруг моей поясницы. - Так странно вот так вот свободно обнимать тебя, - хмыкнул он, а я уже, наверное, в сотый раз за день покрывался багровыми пятнами от смущения. - Почему? – спросил я, оборачиваясь через плечо. Айеро все еще напоминал маленького котенка, смотря на меня светящимися глазами из-под опущенных ресниц и лениво улыбаясь. - Я думал, что ты меня к себе никогда не подпустишь. Я ведь знаю, что ты не доверяешь людям, что ты боишься привязываться к ним, боишься быть обманутым. Это не твоя вина, конечно. Люди такие. Входят в доверие, пользуются тобой, говорят много, обещают, а потом просто уходят. Это нормально, что ты закрываешься от них. Я тоже закрывался. - Что ты имеешь ввиду? – снова задал я вопрос, на этот раз поворачиваясь к Фрэнку всем корпусом. - Мой отец умер из-за передоза, - начал он свой рассказ. – Просто вколол себе в вену чуть больше, чем обычно. Мне тогда было шестнадцать лет; прошло чуть больше года. У него была своя группа и боязнь сцены, поэтому он постоянно себя чем-то накачивал, чтобы перебороть страх. Мне это, конечно, не нравилось, но по-другому у него и не получалось. В конце концов, это привело к зависимости, а зависимость – к смерти. Мне было очень тяжело. Он ведь был единственным, кто меня понимал, поддерживал меня как-то, разделял со мной взгляды на общество и музыку, учил чему-то новому. В детстве я проводил с ним много времени, но потом у него начались гастроли и прочая лабуда: мы стали видеться реже. Однако когда его график становился более или менее свободный, и оставались свободные от записи в студии дни, он проводил их со мной. Он рассказывал про то, что случилось с ним в туре, про то, с какими группами он там был и про города, в которых побывал. Я любил его слушать, но он как-то умудрялся рассказать мне все-все за несколько минут, а потом быстренько принять что-нибудь и пойти в какой-нибудь клуб. Я переживал. Но еще больше я переживал, когда узнал о смерти отца через телевизор. Через ебаный, блять, телевизор! Никто мне не позвонил, не сказал бесчувственным голосом, что в его крови было слишком много дури. Я просто увидел наглую рожу телеведущей, которая сказала: «Фрэнк Айеро, лидер группы «High School» скончался этой ночью от передозировки наркотическими веществами в собственном номере гостиницы в Сиднее», - и его труп. Холодный, как лед, неестественно выгнутый; я знал, что он лежит там, - Фрэнк плакал. Он лежал в позе эмбриона, обняв свои плечи руками, задыхался от слез, хлюпал носом, рассказывал мне эту трагичную историю и отрывал часть себя. Я не знал, что делать. Мне никогда не приходилось успокаивать плачущих людей, потому что на их месте всегда оказывался я. Я не мог сказать пустые слова, вроде: «Я понимаю, все хорошо», - потому что я нихрена не понимал, и ничего не было хорошо, а я не любил лгать этому человеку. Единственное, на что я был способен – это заставить Фрэнка сесть на кровать и крепко-крепко обнять его, чтобы забрать хотя бы часть той боли, что он испытывает, рассказывая мне историю, изменившую его. Кто бы что там ни говорил, все равно у каждого в жизни случается переломный момент, который меняет человека до неузнаваемости. Кого-то он настигает лишь в сорок лет, а кого-то – в шестнадцать. Кто-то теряет родителей, кто-то – братьев или сестер, кто-то – лучших друзей. Причем теряет не так, как мы все привыкли думать (когда люди перестают общаться), а навсегда. Я представляю, насколько это должно быть тяжело. К чему я все это: такие моменты, хоть они и отбирают большую часть наших сил, они заставляют что-то в нас ломаться и строиться заново. Эти моменты – это то, что делает нас теми, кто мы есть. Вот почему их лучше переживать. Так вы хотя бы будете знать, что живы. - Я ни с кем не разговаривал около двух месяцев. Не ел, не выходил из комнаты, лишь лежал, уставившись в потолок, и кидался на любого, кто подходил ко мне ближе, чем было дозволено. Позже начались всевозможные терапии, сеансы у психолога, промывание мозгов. Никто из них не понимал, что на самом деле я нуждался совершенно не в этом. Я был в порядке, но он был своеобразный, скрываемый под слоями ярости и ненависти, испытываемой к человечеству. Психолог посоветовал сменить обстановку, а я продолжал быть трудным подростком в школе и примерным сыном дома, пока… - тут парень замолчал, а я заметил, что он успокоился, а дрожь из голоса исчезла. Мне оставалось лишь слушать, невольно раскрыв рот, и переваривать только что полученную информацию. Никто не знал, что Фрэнк ведет себя подобным образом потому, что это его способ справляться с болью; потому что ему было легче. Мне хотелось поскорее узнать, что Фрэнк имел в виду перед тем, как сделать паузу в повествовании, поэтому я подтолкнул его, чтобы он продолжил: - Пока…? – Фрэнк сидел, опустив взгляд на сцепленные в замок пальцы. - Пока не увидел тебя, - ответив, парень посмотрел мне в глаза: так, что меня чуть наизнанку не вывернуло. В его миндально-медовых глазах плескалась боль и горела вера, вера в меня. – Я не знаю. Что-то во мне щелкнуло и сутками напролет твердило: «Ты должен ему помочь, ты должен его спасти!», - и я понимал, почему должен сделать это. Потому что ты – это то, что случилось бы со мной, если бы я продолжал замыкаться в себе. Я понимал твои чувства и хотел, чтобы хотя бы у кого-то был правильный человек, который ему поможет. - Так это то, как ты стал альтруистом? – задал я вопрос, скрывая шок за поддельной заинтересованностью. Мне нужно было некоторое время, чтобы отойти от услышанного. - Что? Нет! Я последний в этом мире, кто станет альтруистом. На самом деле, я тот еще эгоист и собственник. Кто бы мог подумать, что, спасая тебя, я спасаю себя? – усмехнулся он. – Ты даже представить себе не можешь, что со мной случится, если ты исчезнешь, - прошептал Фрэнк. Он снова смотрел мне в глаза, будто бы пытаясь запомнить каждую неровность на коже. – И еще… сегодня ты подтвердил, что целиком и полностью принадлежишь мне, и я точно не собираюсь отпускать тебя в ближайшее время. Нет-нет-нет, и еще миллион раз нет! – засмеялся парень и, встав с кровати, кивнул в сторону двери. – Нам нужно идти ужинать. Уже в прихожей мы почувствовали приятный запах какого-то блюда, но я, к сожалению, был совершенно не голоден. Миссис Айеро накрыла на стол, расставила приборы, а перед каждым человеком уже стояла тарелка с ужином, от которой поднималась тоненькая струйка пара. Меня поражало, как эта женщина за такой короткий срок успела приготовить что-то новое, потому что моя мама за эти двадцать-тридцать минут успевала лишь сделать какой-нибудь сэндвич и сварить кофе. - Джерард, почему ты не ешь? – спросила миссис Айеро, добродушно улыбаясь. Фрэнк обеспокоено посмотрел на меня, а затем на свою маму, будто бы ругая ее за то, что она допытывается до меня. - Простите, я просто… немного задумался, - ответил я, беря в руки прибор. - Так, в каком ты классе? – в следующий раз спросила она. Женщина старалась завязать со мной беседу, узнать обо мне что-нибудь новое, и я прекрасно ее понимал. Очевидно, что Фрэнк не рассказывает ей практически ничего из собственной жизни. Многие родители пытаются подружиться с друзьями своих детей, чтобы больше узнать об их жизни вообще. Многие, но не мои. Я даже не уверен, знали ли они, с кем я общался до того, как все это случилось. Впрочем, сейчас речь шла не об этом. - В двенадцатом, - ответил я. – Мы с Фрэнком часто пересекаемся в школе. - Я рада, что мой сын дружит с таким мальчиком, как ты, - улыбнулась Линда. – Твоя мама уже знает, что сегодня ты остаешься у нас? – задала она следующий вопрос. - Кстати, насчет этого я и хотел поговорить. Боюсь, сегодня у меня не получится, - сказал я, опуская глаза. Мне не хотелось смотреть на недоумевающий взгляд миссис Айеро и грустный – Фрэнка: было больно. – Дело в том, что я пообещал маме помочь ей с уборкой, и еще мой брат болеет. Давайте, я приду в следующий раз? – спросил я, моля всех известных мне богов, чтобы эта добродушная женщина не обиделась, и чтобы Фрэнк позволил мне уткнуться в его шею. - Конечно! Ты всегда будешь желанным гостем в нашем доме, - засмеялась Линда. – А Фрэнк, - миссис Айеро выразительно посмотрела на сына, - пусть не дует губы. Иногда нужно думать о других, милый, - эта фраза заставила меня издать истерический смешок. Ах, если бы только мать добрейшего человека в мире знала, сколько раз он думал не только о себе, то она бы никогда такого не сказала. - Спасибо, - поблагодарил я миссис Айеро за ужин и, встав из-за стола, незаметно коснулся руки Фрэнка, заранее зная, что он пойдет за мной, потому что ужин уже был окончен. - Я надеюсь, ты не собираешься уходить прямо сейчас? – спросил парень, как только мы вошли в его комнату. - Я надеюсь, ты не обижаешься на меня за то, что я не остаюсь? – задал я встречный вопрос. – Пойми, я сейчас действительно не в лучших отношениях с родителями, поэтому мне не стоит давать им лишний повод для ссор. Они и так постоянно раздувают скандал из ничего, - вздохнул я. - Боже, только не оправдывайся! – воскликнул парень. – Я все понимаю. Время шло быстро. Я пробыл в гостях у семьи Айеро примерно до десяти часов вечера, а потом меня будто бы ударило током, и я ушел, пытаясь не поддаваться своеобразным уговорам Фрэнка остаться. Домой я добирался пешком, не помню, почему: то ли из-за того, что хотелось прогуляться, то ли из-за того, что нужный мне автобус перестал ходить еще час назад. В общем, я шел по темной улице один, едва ли не падая из-за того, что осенняя обувь была не приспособлена к снегу, и размышляя об истории, что поведал мне сегодня Фрэнк. Сказать, что я был повергнут в шок – означает не сказать ничего, потому что я был в полнейшем ступоре. Я бы ни за что и никогда не подумал, что спасаться от боли и пустоты можно вот таким вот способом – помогать людям. То есть, чтобы спасти себя ты выбираешь спасение другой жизни. Ну, знаете, как симбиоз. Два организма сосуществуют вместе, при этом принося друг другу пользу, и потом они просто-напросто не могут жить по отдельности, потому что это сосуществование для них - то же самое, что кислород. Все время я жил, думая, что не приношу миру абсолютно никакой пользы, но тут объявился Фрэнк и сказал, что своей депрессией я спас его от разложения. Я не знаю, как это повлияло бы на любого другого человека, но для меня это уже бальзам на сердце. Разве вам не хотелось бы просыпаться по утрам с мыслью, что от вашего состояния зависит настроение дорогого вам человека? Разве вы не хотели бы быть той самой погодой, которая заставляет ваши внутренности трепетать просто так, без веских причин, для другого человека. Мне кажется, все только к этому и стремятся. Людям нравится быть чем-то важным и полезным, им нравится видеть смысл в том, что они делают, а если его нет, то зачем тогда вообще жить? Умирают только старые, больные и те, кому стало скучно жить. Возможно, недели две назад я и относился к последнему типу людей, но теперь… Теперь я чувствую, как что-то во мне меняется, чувствую, что с этого момента все будет по-другому. Чувствую довольно мощный толчок в плечо. - Ты там оглох что ли? – раздался за спиной голос и послышались шаги. Видимо, я был настолько увлечен собственными мыслями, что не расслышал, как меня окликнули. - Что хотел? – спрашиваю я, оборачиваясь к крепко сложенному парню. Я не могу видеть его лица из-за тусклого света далеко стоящего фонаря, однако кое-что другое вижу: еще две вытянутые фигуры позади. - Ты, случаем, не педик? – в его голосе сквозило презрение и отвращение. – Походка у тебя какая-то женственная, и лицо смазливое. - И это – показатель ориентации? – усмехаюсь я. Я не боялся, честно. Меня слишком часто избивали раньше, чтобы бояться сейчас. Да, я знал, что будет больно, но… разве не в этом я нуждаюсь? Мне все еще плохо, и я все еще чувствую потребность пролить свою кровь, но я не хочу оставлять слишком явные следы. Во всяком случае, никто мне не запрещал говорить все, что я думаю, дабы напроситься на побои. – У тебя шея короткая, но я ведь не называю тебя свиньей, - я всплеснул руками, а затем расслабил их, позволяя им повиснуть вдоль туловища. Шея у этого парня была нормальная, но, видимо, мышцы у него были даже там: она казалась толстой и короткой. - Ты напросился, - прорычал он. – Моли меня о пощаде! – Я услышал, как хрустнули костяшки чужих пальцев, и злобное хихиканье. Гиены; звери среди людей; особи с завышенной самооценкой и безграничным самолюбием, чья гордость не позволяет другим людям называть их обычными, невыдающимися. - Да кто ты такой, чтобы я молился тебе? Удары посыпались на меня мгновенно, доставляя боль. Я чувствовал, как первый удар пришел в скулу, а второй – под дых. Они знали, куда бить, и поэтому я практически сразу же упал на снег, принимая все удары, что были направлены на меня, не издавая ни звука. В такие моменты нужно быть прилежным мальчиком: молчать и делать все, что тебе скажут. Точнее – лежать и спокойно терпеть то, что ты заслужил. А если ты это не заслужил, то подавись обидой, потому что этот мир никогда не был справедлив. Я не знаю, как долго все это продолжалось, но мое тело болело. Оно явно знало о происходящем больше, чем я, потому что мой мозг отключился сразу, как только голова ударилась о бетонную стену, в которую меня позже швырнули. Последнее, что я услышал из этих гнилых ртов, было: «Достаточно с него». Я, наконец, мог расслабиться и позволить соленым дорожкам омывать полученные раны. Спустя некоторое время (я не знаю, сколько прошло минут с тех пор, как я вырубился) кто-то подбежал ко мне, стал бить по щекам и звать по имени. Мои глаза закрывались, и я позволил Морфею увести себя за руку в его царство.