Self Harm

Очнулся я в своей комнате, на своей кровати, в окружении своих пустых стен. В некоторых местах тело отзывалось тупой пульсирующей болью (даже несмотря на то, что я лежал не двигаясь). Черепная коробка разрывалась: мне казалось, что мой мозг увеличивается с каждой секундой и грозится взорвать голову к черту. Однако, несмотря на все это, я думал не о тонких иголках боли, пронзающих все мое тело, а о том, что произошло за секунду до того, как я потерял сознание. Я знал, помнил, что кто-то бил меня по щекам и звал по имени, пытаясь привести в чувство, но я не имел понятия о том, кто это мог бы быть. Окно было не зашторено; сквозь него в комнату проникал холодный свет луны, придававший мебели едва различимый силуэт. На улице снова шел снег: он кружился в воздухе, красиво переливаясь на все том же свете и заставляя меня расслабиться. Это, пожалуй, единственный раз, когда мне полюбился снег. В комнате стояла угнетающая тишина, я слушал стук своего сердца и крови в ушах, но внезапно до моего слуха донесся иной звук – щелчок двери. Передвигаясь на цыпочках, в комнату прокрался Майки. Заметив, что я уже не сплю, он аккуратно присел на край кровати рядом со мной и, обеспокоено взглянув на меня, спросил: - Как ты? Очевидно, что родители спали и даже не подозревали, что творится в комнате их старшего сына. А может, они знали, что меня избили, но посчитали, что я это заслужил. Впрочем, меня это не слишком-то волновало: я уже решил для себя, что не желаю знать этих людей. Нет, не потому, что они отказались от меня (фактически, они сделали это еще, когда я родился), а потому, что они мне были противны. Каждое их движение, вздох, взгляды на жизнь, моральные ценности, мысли – от всего этого меня выворачивало. В моей голове все никак не укладывалось то, что они пытались вбить туда. Видимо, есть такие вещи, которые человек просто-напросто не хочет принимать: восприятие дальтоником цветов, реальность, о которой кричат наркоманы, мир, который чувствуют дети. Другие люди не хотят вставать на место тех, кто осязает что-либо по-иному. Они боятся отъехать от бортика и посмотреть на другой, неизведанный ими мир. «Это ненормально, неестественно, наивно». Гадость. - Кажется, моя голова сейчас взорвется, - простонал я, удивившись своему голосу. Он был низкий и охрипший, какой обычно бывает у заядлых курильщиков. Курить. Хочется курить. – Родители знают о случившемся? – спросил я, приподнимаясь на локтях и доставая из прикроватной тумбочки смятую пачку сигарет. Шипя от боли, я встал, подошел к окну, приоткрыл его и ненадолго задержался, вдыхая морозный воздух. В темноте комнаты зажегся огонек зажигалки, и я, поднеся ее к сигарете, прикурил ее и сделал глубокую затяжку, чувствуя, как никотин ударяет в голову. - Ничего не сказали, - поджав губы, ответил Майки. - Это их выбор, - я выдохнул густой дым и снова сделал затяжку. – Откуда ты узнал, что я там? - Фрэнк, - пожал плечами Майки, я поперхнулся дымом: они знают друг друга? - Вы знакомы? - Я… я посмотрел, кому ты звонил чаще всего и сохранил номер у себя в телефоне. Он позвонил мне, сказал, что ты ушел домой, и что он переживает. Попросил встретить те- - Подожди, - перебил я брата. – Ты сказал, что у тебя был номер Фрэнка, но откуда у него твой? – и без того болевшая голова, казалось, скоро действительно лопнет. Мой мозг, видимо, очнулся и запустил привычные для меня мыслительные процессы; я ничего не мог поделать с этим. В голове выстраивалась цепочка связанных между собой событий. Телефон – Майки – справочник – пробел – звонок Фрэнка. - Я уже звонил ему… до этого, - зрачки Майки лихорадочно бегали по комнате, я видел, как блестели его глаза в темноте, как его длинные пальцы судорожно сминали ткань пододеяльника. Он волновался. Мне было интересно, зачем он звонил Фрэнку, о чем они разговаривали, как долго, но… Но меня слишком смущал вид растерянного испуганного подростка. Я не хотел, чтобы он избегал меня после этого разговора, нет, не после того, как наши отношения только-только начали налаживаться. - Ладно, к черту! В любом случае, я рад, что ты нашел меня, при этом не получив ни одного побоя. Мне бы очень не хотелось проваляться там, на холодном асфальте в окружении мусорных баков. Спасибо, - Майки выдохнул, а я улыбнулся, радуясь тому, что мне не придется еще недели две налаживать контакт с братом. *** Утро было отвратительное. Я проснулся злым и раздраженным, чувствуя, как по венам течет ненависть к окружающим и к самому себе. За завтраком я хотел окунуть лицо матери в масло, кипящее на сковороде, а голову отца разбить о столешницу. По дороге в школу я почти толкнул ни в чем неповинного ребенка в клумбу, запорошенную снегом, и чуть не поджег автобус, на котором, собственно, и добирался до учебного заведения. Я понятия не имел, что со мной творилось, но одно я знал точно: мне хочется очистить кровь от этих бурлящих чувств. Мне не нравилась агрессия, которую я излучал, словно лампочка – тепло. Забивая на первый урок, я иду в уборную, чтобы сделать то, что не должен. Заходя, в зеркале вижу свое отражение: багровый синяк на скуле, чуть ниже мочки уха, разбитая губа, гнездо на голове. Да, внешне все то, что я чувствую, отражается лишь в десятой доле. Самым грустным я считал то, что, даже чувствуя физическую боль, я хотел причинить ее больше. Намного больше. Я не знаю, было ли дело в привычке, или в мыслях, что заставляли мое сердце сжиматься от боли. Раньше я бы никогда не подумал, что такая вещь, как осмысление, может причинить столько мучений. Я обманывал себя, наивно полагая, что мне все равно на отречение родителей, все равно на предательство Бена и вообще на все, что происходило со мной в последнее время. Это убивало: медленно, мучительно, болезненно. Я не нужен родителям – порез. Меня ненавидит Бен – порез. Я причиняю боль Фрэнку – порез. В мире слишком много ублюдков – порез. Главное отличие человечных людей от мразей в том, что первые наказывают себя за грехи вторых. Это было и до наших дней, будет и после. В этом гадком черном мире гораздо проще быть самовлюбленным эгоистом без каких-либо намеков на совесть, доброту, сострадание и человечность. Где же в людях все то, чем их должен был наделить Бог? «Разумнейшие существа», «величайшие создания», - говорили они, но почему же животные бывают гораздо более милосердными, чем люди? Упади ты посреди большой дороги – общество на тебя даже не посмотрит, лишь плюнет на холодный труп и пройдет по нему, наслаждаясь хрустом костей. Почему весь гребаный свет держится на правилах джунглей? Где наш разум, который кричит о том, что страдающему нужно протянуть руку помощи? Его нет. Нет ничего из всего, что должно быть. Естественный отбор, войны – списывайте на что хотите, а мне больно. Мне больно осознавать, что именно в этот момент где-нибудь в своей комнате сидит точно такой же подросток, как и я, и думает о наименее болезненном способе ухода из жизни. Мне был противен каждый вздох, что я сделал под этим небом, которое уже давно не было чистым. Мне была противна сама мысль о том, что я – точно такой же человек, как и все те, кого я так яро ненавижу. Но… но я знал, что я не такой, как они. Как же тогда объяснить то, что я всегда и везде чувствую себя чужим и ненужным? Я знал, что в мире есть достаточно много тех, кто точно так же не вписывается в невидимые рамки, чем-то отличается от большинства, и я хотел помочь им. Действительно хотел. Однако для начала мне нужно было бы найти силы на то, чтобы помочь себе. Как только я начал думать о том, как помочь другим, до моего слуха донесся оглушительный звон, оповещающий о конце первого урока. Убрав ножик в карман, я вышел из холодного помещения и сразу же оказался в потоке учеников, спешивших кто куда. Среди них был и Фрэнк. Он казался действительно расстроенным, когда увидел мой внешний вид. Я решил умолчать о своем душевном состоянии, но он, кажется, и так все понял. Мы немного поговорили прямо посреди длинного коридора, а после я отправился на литературу. На этом уроке я пришел в самый настоящий шок. А все из-за того, что было написано на доске. Пятнадцатое декабря. Я спорил с учителем, доказывал, что он ошибся, когда писал дату, но календарь в телефоне лишь доказывал его правоту. Я не мог поверить, что из-за всех этих забот (проблем), как снег свалившихся на меня, я забыл про то, что вот уже совсем скоро наступит Рождество. До праздника, который я раньше ждал с нетерпением, оставалось каких-то десять дней, и я совсем не был готов к этому. Хотя, я не думаю, что хотел праздновать его. Раньше Рождество было для меня чем-то невообразимо прекрасным. Временем, когда все-все желания осуществляются, и ты сидишь за столом, полностью заваленным едой, вдыхаешь запах хвои и смотришь на мерцающее разными огнями дерево. Все рады, все счастливы, а теперь… Теперь у меня нет ни родителей, ни друзей. Лишь чужой человек, каким-то образом ставший для меня смыслом жизни (буквально) и брат, неожиданно решивший снова со мной общаться. Впрочем, все не так уж плохо, но ведь я человек, а людям всегда чего-то не хватает, ведь так? - Уэй, вы с нами или нет? – прогремел над ухом голос преподавателя. - Ах, да, да, - пробубнил я и стал судорожно перелистывать страницы, пытаясь найти ту, на которой они остановились. Наконец, найдя нужный абзац, я стал читать вслух, не особо задумываясь над смыслом строк и продолжая думать о чем-то своем. Хочу к Фрэнку. Мне все больнее и больнее. Я должен сделать еще пару порезов. Нужно выйти из класса. Ты не должен, Джерард. Слабый, слабый мальчик. Прозвенел звонок. Сорвавшись с места, я выбежал из классного кабинета, надеясь встретить в фойе Фрэнка, но его там не оказалось. Его не было нигде, и я чувствовал, как меня поглощает обида, обида на то, что его нет рядом, когда он так нужен. Эгоист. Чувствую, как в уголках глаз начинает щипать, чувствую холод карманного ножика, чувствую, как зудят вены. Боже, еще никогда мне не было так плохо. Выбегаю на улицу и лишь тогда замечаю, что на деревьях уже висят нити гирлянды, а окна небольших магазинчиков и кафе украшены небольшими рождественскими наклейками. Не обращаю на это никакого внимания, смутно соображая, куда иду. Через секунду чувствую, как мое запястье крепко обхватывают чьи-то пальцы. Оборачиваюсь и чувствую знакомый запах: не вижу лица человека из-за пелены соленой жидкости, застилающей глаза. - Джи? – звучит мягкий приятный голос. Мне хочется впиться в губы Фрэнка жадным и голодным поцелуем, но я сдерживаю себя, понимая, что тут – не место. Вместо этого лишь шепчу: - Пойдем со мной, - и утягиваю парня в первую попавшуюся высотку. К счастью, прямо перед нами оттуда выходит жилец, и мы, не дожидаясь, пока захлопнется железная дверь, проскальзываем в подъезд и бежим к лифту. Уже в этой огромной коробке с кнопками я прижимаю парня к стенке и, наконец, целую его. Его реакция заторможена: он не понимает, что происходит, но вскоре все же отвечает на мой поцелуй. Наши языки и зубы постоянно сталкиваются, но я не обращаю на это никакого внимания, потому что в этот момент мне гораздо важнее ощущать, что я не один. - Что происходит? – оттолкнув меня от себя, спрашивает Фрэнк. Двери кабинки закрыты, мы летим вверх по шахте лифта, и я совсем не соображаю, что творится в моей голове. Не подумав и секунды, начинаю лепетать: - Ты представляешь: я проснулся сегодня такой злой и раздраженный. Потом, в школе, мне вдруг стало так плохо, что я, - достаю из кармана ножик и обнажаю лезвие, - побежал в туалет и сделал пару порезов, - подношу его к левому запястью и, с силой нажимая на рукоять, провожу им вдоль по коже. Из глаз Фрэнка сразу же начинают течь слезы, а я вдруг обнаруживаю, что больше не чувствую боли, что из моих глаз точно так же текут соленые ручьи, а из свежего пореза сочится кровь. Много крови. – Но мне было все еще плохо, и я решил найти тебя, потому что когда я рядом с тобой - мне лучше. Тебя не было, поэтому я выбежал из школы, и вот… - слова вылетали из моего рта просто с невероятной скоростью: я сомневался, что Фрэнк разобрал хотя бы слово, а из раны на пол все еще капала густая жидкость. Я чувствовал, как рука начинала неметь, и слышал истеричные крики Фрэнка. Он пытался остановить лифт, как-то помочь мне, но все было тщетно. Я нажал на кнопку самого верхнего этажа, и мы все еще поднимались вверх в то время, пока я стремительно падал вниз. В какой-то момент все прекратилось. Это жужжание и какой-то гул. Прозвенел один-единственный «дзыньк», и все. Мое запястье уже было чем-то перебинтовано, а я сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Фрэнк сидел подле меня, хлюпая носом и утирая влажные дорожки. - Прости меня, - прошептал я. - Ты мог умереть, - прошептал тот в ответ. - Нет, не мог. Порез был недостаточно глубокий. – Я слушал тяжелое дыхание рядом сидящего парня и прокручивал в голове кое-какие моменты сегодняшнего дня. - Я не хочу, чтобы ты снова делал их, - голос Фрэнка звучал надломлено и слабо. Я понимал, что он был напуган. - Я не могу остановиться, - и я был напуган. Одна лишь мысль о том, что я мог лишиться этого человека навсегда, заставляла меня дрожать. - Я понимаю, - я положил свою руку на руку Фрэнка, и мы переплели пальцы. - Я не помню, когда именно начал делать это. Кажется, после смерти бабушки. Просто в какой-то момент я перестал видеть смысл во всем, что вижу и делаю. Утром я просыпался только ради того, чтобы ночью снова лечь в холодную постель и уснуть. Я начал готовить себя к смерти, пытался дойти до черты, когда боль перестанет существовать для меня. Как оказалось, дело было в количестве, но не порезов, а моральной боли. Сегодня я не чувствовал вообще ничего, и если бы это случилось четыре месяца назад, например, то я бы очень обрадовался, но не сейчас. Сейчас я знаю, для чего (для кого) живу, и я хочу жить. Мне очень жаль, что все получилось именно так. Мне жаль, что я заставил тебя переживать, волноваться, страдать, и я ненавижу себя за это. - Хэй, никогда, никогда так не говори, слышишь? Ты не должен ненавидеть себя: ты самый добрый, искренний и потрясающий человек, которого я когда-либо знал. Ты заслуживаешь счастья и любви. Ты не должен чувствовать боль, ни физическую, ни моральную. Нет, нет, нет, не- Прежде, чем Фрэнк снова начал изливать на меня свою тираду, я наклонился к нему и благодарно поцеловал. Все-таки, слова словами, но действия значат намного больше. Мне нравилось, что, несмотря ни на что, этот человек всегда был рядом со мной, был готов подставить плечо, перевязать запястье или дать пощечину. Еще мне до безумия нравилось целовать его, обнимать, вдыхать его запах и чувствовать вкус его мягкой кожи. Я, можно сказать, был одержим Фрэнком. Мне хотелось проводить с ним каждую секунду своей жизни, сочинять для него стихи, посвящать ему песни и рисовать его портреты. Моя влюбленность в Айеро грозила перейти в культ личности, но я был даже не против. Меня радовало, что на этом свете есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя живым, и кто-то, кто дает мне повод жить. Вернувшись домой, я закрылся в комнате и не выходил оттуда до утра следующего дня. В эти часы я рисовал в старом потрепанном альбоме, покрывшимся толстым слоем пыли. Впервые за долгое время.