Self Harm

В детстве праздник означал для меня что-то волшебное, а особенно – Рождество. Я закупал подарки еще за три месяца до всего этого, обдумывал, куда будет лучше поставить ель, как именно украсить ее игрушками и куда подвесить омелу. За считанные недели до Рождества я становился слишком возбужденным, активным и неусидчивым, доставал родителей расспросами о подготовке и диктовал им свои условия. Теперь все по-другому, и главной причиной этого является то, что я потерял всякое желание принимать какое-то (даже пассивное) участие в организации праздника, потерял интерес вообще делать все это. Просто не вижу смысла: мы готовимся, закупаемся продуктами, покупаем подарки всем близким (обязательно всем, потому что если ты про кого-то забудешь, то тебе об этом еще сто лет напоминать будут!), а потом плачем о том, что у нас совсем нет денег. Это так странно, на самом деле. Для кого это все вообще? То есть, никто ведь не заставляет нас делать все то, что мы делаем. Ставлю сотню на то, что половина земного шара празднует Рождество, Новый Год, День Благодарения и прочие праздники только потому, что так надо. Однако больше всего в праздниках я ненавидел то, что мои родители снова начинали представлять себя актерами большой сцены – они делали вид, будто мы – образцовая семья, в которой соблюдаются все традиции и в которой все друг друга любят. Впрочем, не вижу смысла детально обрисовывать все это, потому что вы и так знаете, как это обычно у нас бывает. Раньше, когда бабушка еще была жива, Рождество хоть как-то доставляло мне удовольствие: Елена приезжала к нам вечером, когда мама уже сервировала стол, выкладывала из огромных сумок угощения и небольшие подарки и, беря в руки скрипку, почти весь вечер играла для нас неизвестные никому мелодии. Тогда я действительно наслаждался запахом хвои, идущим от ели, вкусом вишневого пирога и гулом, доносящимся из соседних домов. Но то было раньше. Мама копошилась на кухне в попытках приготовить что-нибудь к ужину, папа пытался нормально поставить не слишком большое, но пышное хвойное дерево, а Майки уже топал по лестнице, неся в руках несколько коробок, набитых игрушками. Один я сидел на диване и наблюдал за этим хаосом со стороны, приподняв правую бровь и скрестив руки на груди. На мне была огромных размеров растянутая белая футболка, и было очень рискованно надевать ее, потому что мои руки, если вы еще не забыли, украшали шрамы. Если кто-нибудь из родителей, или – не дай бог! – Майки увидит это, то меня совершенно точно будет ждать катастрофа. Хотя что-то довольно громко нашептывало мне, что гораздо больший скандал будет ждать меня, если я сейчас же не поднимусь со своего места и не пойду помогать брату украшать елку. - Ну что? Снова повесили это на нас? – спросил я у Майки, откидываясь на диванные подушки и наблюдая за ним вниз головой. - Как обычно, - кивнул он. Около часа мы вешали разноцветные стеклянные шарики, украшая ими привезенное отцом дерево. За это время я успел очень неудачно свалиться с неустойчивой табуретки, разбить три шарика и порезать себе палец осколками. Но результатом, в целом, мы остались довольны. Правда, Майки немного испугался, когда увидел стекающую по моему указательному пальцу кровь, но мне удалось успокоить его, что было немного смешно, потому что обычно в таких случаях он успокаивал меня. Остаток дня продолжался в ужаснейшей канители, и спокойно присесть мне удалось лишь к вечеру, когда мы все садились за стол, который просто ломился от еды. Тут была и курица, и множество салатов, и фрукты, и овощи, и сладкое, и вообще все, что можно было поставить на стол. Аппетит у меня отсутствовал: меня все никак не покидало ощущение, что вот-вот произойдет что-то очень массивное и устрашающее. Мои чувства сейчас можно было сравнить с чувствами Дугласа из той книги, что дал мне Фрэнк: он ведь тоже чувствовал тревогу. Страх проникал в меня вместе с воздухом, двигаясь по венам вместе с кровью, но он не покидал организм с выдохом, нет. Он оставался где-то у сердца, скапливался опухолью и давил на ту самую мышцу, благодаря которой я жил. Я все думал, как это – умирать от страха, а теперь вдруг понял. Умирать от страха – значит, в буквальном смысле, задыхаться от него. Сейчас я могу с легкостью сказать, что он убивал меня. Тот сгусток, в который он собирался, давил на сердце, замедлял его работу, и мне катастрофически не хватало кислорода. Это было похоже на правильную передозировку снотворным, когда ты действительно засыпаешь: болезненно и долго, - а не выблевываешь содержимое желудка и задыхаешься в рвоте. Ты засыпаешь, но ты не хочешь спать, чувствуешь, как тяжелеют веки, как начинает понемногу отказывать тело, как замедляется сердцебиение и дыхание. Как ты умираешь. Страх – снотворное, которое убивает меня. Во время Рождественского ужина в комнате стояла угнетающая тишина, разбавляемая скрежетом ножей по тарелкам и звоном фужеров. Мое сердце пыталось пробиться сквозь эту толстую пелену страха и начало биться быстрее. Глаза судорожно перебегали с одного лица на другое, находя в каждом что-то пугающее. Внезапно несильный толчок в ногу вырвал меня из оцепенения. Переведя взгляд на Майки, я встретился с его внимательным вопрошающим взглядом. Кривовато улыбнувшись ему, я опустил взгляд в тарелку и принялся ковыряться в курице. Минутой позднее голос подала мама: - Джерард, у нас для тебя новости, - отложив приборы по краям от тарелки, она взглянула на Дональда и, едва заметно кивнув ему, перевела взгляд на меня. - А? – как-то слишком запоздало и не к месту откликнулся я. - Мы записали тебя на сеансы к одному очень хорошему психологу, он поможет тебе найти себя и избавиться от негативного влияния, - продолжила женщина, а я пытался обмозговать то, что она сказала. Закатив глаза, заговорил отец: - Он сделает из тебя нормального человека, и совсем скоро ты обзаведешься подружкой. – Внутри что-то ухнуло. Но нет, это была не обида, и даже не злость. Это было облегчение, шарик, что впитывал в себя кислород из крови, наконец, лопнул и я смог дышать свободно. Хотя, погодите-ка. Что? Неужели они настолько не хотят признавать меня, что решили слепить из того, кем я являюсь, что-то другое? Неужели они готовы доверить своего ребенка совершенно чужому человеку, который будет задавать ему много провокационных вопросов, копаться в его голове, делать записи в своем блокноте, а потом говорить им свои выводы? Конечно да! Каждый родитель мечтает знать, о чем думает их ребенок, какими мыслями он живет и как смотрит на мир, даже если этому ребенку кажется, что его не замечают. Какая к черту разница, чем подогрет их интерес: родительским инстинктом или человеческим любопытством, если в конце это приводит к одному? Я бы никогда не подумал, что Донна и Дональд, люди старого воспитания, имеющие иные моральные принципы, пойдут на такое. Дело даже не в том, что они не хотят иметь сына-гомика, это ведь и так понятно. Я о том, что раньше было очень стыдно признавать, что кто-то из твоих родственников – или даже ребенок, боже! – посещает психолога и ходит к нему на консультации. Это мгновенно становилось клеймом на всю семью: соседи начинали избегать ее, шушукаться за спиной и пускать всякие байки. Но что я вижу! Они сами позвонили этому мозгоправу и договорились о днях посещения, частоте и оплате. Я, конечно, допускал подобную мысль, но вероятность ее осуществления была критически мала. Однако больше всего в этом меня пугал не тот факт, что меня будут опрашивать о моей сексуальной ориентации, фантазиях, снах, мыслях и прочем, а тот, что меня вообще будут опрашивать. Психологи – они ведь коварные, постоянно задают какие-то двусмысленные вопросы, заставляют впадать в ступор, а потом еще и пометки какие-то делают, если ты отвечаешь слишком быстро или слишком медленно. Я боюсь, что он выявит в моем поведении что-то, что сможет выдать мою склонность к суициду и пристрастие к лезвиям. Я боюсь, что он расскажет об этом родителям, что позже повлечет за собой еще большие проблемы, чем какие-то скандалы три раза в неделю и домашние аресты. - Я не буду к нему ходить, - ответил я, смотря прямо в глаза каждому родителю по очереди. - А тебя никто и не спрашивал, - нагло усмехнулся отец. – Мы с мамой уже обо всем договорились: сеансы будут проводиться два раза в неделю по полтора часа каждый. - Просто, блять, замечательно! – я одним резким движением отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди и сверля взглядом белоснежную скатерть. - Боже, - выдохнул Майки, который все это время молчал. – Как вы можете быть такими слепыми?! – его голос внезапно повысился, и в нем отчетливо проявились нотки гнева, отчаяния и истерики. Я испугался того, что сейчас произойдет, и, подняв взгляд на брата, стал медленно качать головой из стороны в сторону, немо стараясь уговорить его замолчать. Он посмотрел на меня извиняющимся взглядом и повернул голову в сторону родителей, вставая из-за стола. Тут я понял: он знает. Знает, что я делал с собой на протяжении года, знает, как я пытался покончить с собой, знает, кому нужно было звонить в тот день, когда я совершил свою первую неудачную попытку. Он знает все, и осознание этого свалилось на мою голову внезапно, накрывая меня волной полнейшего шока, заставляя комнату крутиться перед глазами, а дыхание – сбиваться. – Неужели вы не видите, что он танцует на лезвиях? – глаза моих родителей, до этого светившиеся гневом, теперь покрылись пеленой непонимания и замешательства. К щекам приливал жар, а сердце колотилось, как бешеное. Я все еще был в той самой растянутой футболке, и за последние три секунды я успел проклясть ее уже тысячу раз. Мне хотелось натянуть рукава до самых пальцев, но проблема была в том, что они, рукава, отсутствовали. - О чем ты говоришь? – спросила мама. - Не от гомосексуализма его лечить надо! – снова крикнул Майки, и тут из его глаз ручьями потекли слезы, и он, сморгнув их, шепнул мне тихое «Прости» и убежал к себе в комнату. Со второго этажа послышался глухой хлопок двери, очень похожий на чертыханье моего сердца, которое, кажется, вот-вот должно было остановиться. Мысль, что сейчас меня будут допрашивать, врезалась мне в мозг, и я уже хотел убежать из дома, чтобы избежать это, но отец смог снова усадить меня на место одним лишь словом: - Сядь. – Его взгляд прожигал меня насквозь, я чувствовал, как мои внутренности сгорают в кислоте крови. Мне нужно было выйти, проветриться, остыть, забыться, сделать все, что угодно, лишь бы только уйти отсюда. - Я не знаю, о чем он говорил, - солгал я прежде, чем мне задали бы вопрос. – Прости я… мне нужно выйти: я собирался прогуляться с друзьями, - я снова поднялся со своего места, на этот раз полностью игнорируя возгласы мамы и приказы папы, еле пробивающиеся сквозь толстую пелену мыслей. Я быстро поднялся в комнату и сменил тонкую футболку на более теплый и комфортный черный свитер, а потом еще несколько раз натянул рукава на пальцы, убеждаясь, что они полностью скрывают запястья. Так же быстро я снова сбежал по лестнице вниз и, одевшись, выбежал из дома, вдыхая воздух с примесями выхлопных газов. Меня обрадовало, что родители даже не вспомнили о небольшой истерике Майки и о том, что он сказал, но это меня также и расстроило. Никому не понравилось бы, если бы родители так пренебрежительно относились к своим детям. Надежды на хорошее Рождество были беспощадно разрушены, а вечер – испорчен. Меня пугало состояние Майки и тот факт, что он знает все, абсолютно все. Сейчас, до конца осознавая это, я чувствовал себя большим дерьмом, чем обычно, потому что я был слишком эгоистичен и слеп, чтобы заметить, что своим поведением я причиняю вред не только Фрэнку, но еще и Майки. Тут, кстати, еще можно поспорить, потому что не известно, как долго мой брат находился в курсе всего. Во всяком случае, я собирался поговорить с ним и извиниться, но не сейчас и даже не сегодня, нет. Я был слишком напряжен для серьезных разговоров, я должен был расслабиться. К счастью, планы на сегодняшний вечер все еще оставались в силе, и я, встретившись с Фрэнком, пошел на небольшую вечеринку, на которой было от силы человек пятнадцать, проводившуюся дома у одного из учеников нашей школы. Этот парень не был местной звездой или объектом обожания или подражания, но также он не был и тихоней. Люди знали, что он умеет веселиться, но еще они знали, что он видит границы этого веселья. Грэг, а именно так его звали, был тем самым сверхчеловеком, в котором умещались и добропорядочность с совестью, и разврат с сумасбродом. Вообще, он был очень веселым и жизнерадостным, но только за пределами учебного заведения. В школе же он учился на отлично и писал всякие проекты по химии или физике. Зачем я все это рассказываю? Чтобы вы просто знали, благодаря кому мое Рождество было не таким уж и ужасным. Вообще, все эти показушные фильмы, которые начинают крутить по телевизору за несколько дней до праздника, – чушь полная. Они заставляют людей думать, что Рождество – это, обычно, тихий семейный праздник, когда все собираются за огромным столом, желают друг другу приятные вещи и дарят подарки. Все не так. Возможно, у кого-то все, действительно, как в фильмах, но я что-то в этом очень сомневаюсь. Все, как правило, зависит от отношений между членами семьи. Если ты три недели не разговаривал с родителями из-за того, что те посадили тебя под домашний арест, то хоть об стену убейся – Рождество будет гнусное. Не стоит верить всему, что показывают по ящику. В доме было накурено. Как только дверь за нами закрылась, а мы сделали первый вдох, то почувствовали, как все тело окутывает сладкая расслабленность, а глаза прикрываются. - Проходите, ребята, - встретил нас улыбающийся Грэг. Весь вечер мы пили какой-то слабый алкогольный напиток (я был даже рад, что градус в нем был невысокий, потому что мне не хотелось напиваться до беспамятства) и курили травку, которую хозяин дома неизвестно откуда откопал. Я был расслаблен, а голова моя больше напоминала воздушный шарик: легкий, наполненный лишь воздухом. Именно это мне и было необходимо, потому что я понимал, что завтра меня ждет серьезный разговор с младшим братом, а после – консультации у психолога и еще большая нервотрепка, чем раньше.