Self Harm

Школа – самое последнее место, куда бы я хотел пойти рано утром в среду. Даже самый жаркий котел в Аду кажется мне гораздо привлекательнее, чем школа. Конечно, только среди недели, потому что именно тогда у нас в расписании самые утомительные уроки, из-за которых мне хочется повеситься на скакалке, через которые мы прыгаем на каждом уроке физкультуры. Сегодня первым уроком была математика, а следом за ней – пара физики и физкультура. Воспоминания о сегодняшнем расписании – не лучшие мысли с утра пораньше, но я ничего не мог с собой поделать, поскольку разговаривать с родителями за завтраком мне не особо хотелось. Они могли «как бы между прочим» спросить о моих походах к психологу, начать задавать вопросы о моих успехах, а затем, по пути, сказать: «Нам сообщили, что у тебя глубокая депрессия и суицидальные наклонности. Покажи-ка нам свои запястья, сынок». Нет, разговоры с родителями рано утром – точно не лучшая идея. Погода на улице менялась очень быстро. Еще вчера мне приходилось перешагивать через небольшие ручьи луж и натягивать шапку до самого носа, а уже сегодня мне становится жарко в легкой куртке, и просыпается желание отбросить головной убор куда-нибудь за три улицы. Чем теплее был день, тем больше на улице было людей, так что теперь мне все же приходилось ходить не по прямой, но на этот раз причиной служили кучки случайных прохожих, спешащих на работу, и так и норовивших задеть тебя своим огромным плечом. Я терпеливо шагал дальше, к остановке, поджимая губы от раздражения: у меня не было и капли желания возразить им или сказать, чтобы они шли аккуратнее, потому что следом за этим с их стороны начнут сыпаться ключевые предложения: «Сопляк, ты что о себе возомнил?», «Тебя родители плохо воспитывали что ли?», «Потом старшим перечить будешь». Конечно, куда мне до них, до взрослых? Еще одна вещь, которая бесила меня до судорог – то, что большая часть старшего поколения думала о себе слишком возвышенно. Это, в основном, проявлялось в их отношении к младшим. Задрав нос, они начинали кричать о том, что мы, нынешнее поколение, слишком испорченные, дерзкие, что у нас хватает наглости что-то предъявлять им или жаловаться на их поведение, которое, по их словам, «идеальное». Это раздражает. Особенно тогда, когда на самом деле все наоборот. Когда они, ослепнув от своего величия, нарушают все общепринятые правила хорошего тона, когда начинают требовать к себе королевского отношения. Однако с этим ничего не поделаешь. Насколько я знаю, такое было всегда. Не факт, что через двадцать лет я точно так же не буду ворчать на подростков, поэтому сейчас нужно терпеть все это дерьмо, чтобы потом было не так уж и совестно. Школа встретила меня множеством голосов, фигур, облаченных в одинаковую одежду, и запахом, заключавшим в себе сотню других. Стоя около своего шкафчика и убирая туда лишние учебники, я чувствовал на себе чей-то прожигающий взгляд, но, оглянувшись, не увидел никого подозрительного. Пожав плечами, я отправился в кабинет, мечтая поскорее оказаться дома, в окружении теперь уже не пустых стен. Бен сидел за той самой партой, за которой когда-то сидел и я. Теперь кажется, что с тех пор прошло уже лет пять, но… Парень взглянул на меня как-то грустно, но затем взгляд его будто бы стал жестче, и он, отвернувшись, уставился в окно. Теперь я понимал, что мне было жаль вот так вот прерывать общение с ним, потому что нам было весело, несмотря на то, что довольно часто я злился на болтливость бывшего друга. Кинув сумку на парту, я сел на стул, прокручивая в голове ленту событий, произошедших после той ссоры. Мы никак не контактировали, разве что иногда пересекались взглядами, но даже тогда Бен упрямо делал вид, что он меня презирает. Однако меня было тяжело обмануть - я прекрасно видел, что он скучает не меньше меня, видел его обеспокоенные глаза в тот день, когда пришел, покрытый синяками и кровоподтеками. Гордость и чувство собственного достоинства не давали ему подойти и помириться со мной. Я же просто не хотел навязываться: это было бы глупо, особенно, если вспомнить, что это он отверг меня, а не я его. Что ж, что сделано, то сделано. Если сложится, то мы снова будем общаться. - Доброе утро, класс, - поздоровался с нами учитель, как только переступил порог кабинета. Урок начался, и я попытался сосредоточить все внимание на мужчине, стоявшем у доски и объяснявшим тему. *** - Мне кажется, ты можешь ей довериться, - протянул Фрэнк. Мы шли по узкому тротуару, возвращаясь, наконец, из школы. Я еле переставлял ноги после нескольких часов физкультуры, а Айеро сочувствующе вздыхал и пинал мелкие камушки, что попадались ему на пути. Я рассказал ему обо всем, что в последнее время занимало мои мысли. Он послушно выслушал меня и теперь делился своими домыслами. - Почему ты так считаешь? – я заинтересованно посмотрел на парня, а он, в свою очередь, нахмурившись, разглядывал носки кед. - Ну, «Эдэймо» с французского переводится как «помощь», - хмыкнул он и, посмотрев на меня, улыбнулся. - Очень разумно – судить человека по происхождению его фамилии, мистер Айеро, - закатил я глаза и отвернулся. - А что? Иногда это может многое рассказать о самом человеке, - вскинул он руками, защищаясь и отстаивая свою точку зрения. – К тому же, мы не знаем наверняка: может, она взяла псевдоним? – Я согласно кивнул, и дальше мы продолжили путь в полном молчании. На улице было спокойно, наверное, даже слишком спокойно. Обычно такой тишиной сопровождается старое кладбище поздней ночью, или классный кабинет во время урока, когда учитель обводит взглядом каждого ученика, выбирая жертву. Даже машины, казалось, передвигались бесшумно. Однако нельзя не допустить, что это мои мысли заглушают любые звуки окружающей среды. Такое уже случалось раньше, причем не раз. В основном во время перемен, когда я стоял посреди многолюдного коридора и застревал в себе, думая о чем-то своем, как обычно мрачном, трагичном, траурном. В такие моменты я был похож на утопающего: не барахтаясь, медленно и болезненно уходил под воду, чувствуя, как легкие заполнялись жидкостью, не позволяя мне дышать. Все вокруг меня плавали, веселились, купались, а я задыхался и умирал. В такие моменты я был похож на приведение, застрявшее в мире людей и наблюдающее за их жизнью. Холодное, безэмоциональное, но в то же время печальное и желающее разрыдаться до икоты. Все вокруг жили, дышали, общались, а я был серым нераскрашенным пятном в центре незаконченной картины умершего художника. Но что было сейчас? Что со мной происходило? У меня не было ни малейшего повода снова впадать в свое прежнее состояние, желать достать складной ножик и снова провести лезвием по коже запястья, но именно это я и чувствовал. Мрак обволакивал меня, обнимал со спины, дышал в затылок и утягивал за собой. Его холодные влажные пальцы водили по моей груди, каким-то образом проникая под кожу и царапая острыми когтями сердце и легкие, буквально разрывая их. Я слишком долго смотрел во тьму, и теперь она меня поглощает. Но что, если… У художника остался сын, закончивший картину. Теперь я – яркое пятно, никак не выделяющееся на фоне таких же пестрых цветов, как и я сам. Впереди меня – Фрэнк, свет, к которому я стремлюсь, чтобы сбежать от длинных костлявых пальцев, пытающихся утянуть меня за собой и стереть с лица Земли. - Джи? Джи, ты здесь? – Фрэнк стоял передо мной и щелкал пальцами, пытаясь вывести меня из оцепенения. - А? Да-да, - как-то рассеянно ответил я и мотнул головой, стараясь хотя бы немного взбодриться. - Все в порядке? – миндальные глаза, светящиеся теплым светом, внимательно смотрели на меня, излучая беспокойство и заботу. - Да, более чем. Дай мне свою руку, - парень настороженно посмотрел на меня, но все-таки доверился и протянул теплую ладонь, до этого покоящуюся в кармане джинс. Я взял его за руку и прикрыл глаза, пытаясь прочувствовать все, что было во мне. Тревоги будто бы и не было, сердце стало биться по-иному, а веки - потяжелели. Так я думал. Фрэнк – единственное лекарство, способное меня успокоить. Мы решили не возвращаться домой до захода солнца, и, несмотря на усталость, пошли гулять по городу, иногда забредая в какие-нибудь маленькие магазинчики, чтобы купить перекусить. В общем-то, это было наше обычное времяпровождение. Мы разговаривали на какие-то второстепенные, совсем не важные темы и дышали более-менее свежим воздухом. Ну, и еще никотином, но лишь иногда. *** На город опускались светло-розовые весенние облака, окутанные светом заходящего солнца, воздух становился немного холоднее, а вдоль тротуаров зажигались фонари. - Останешься на ужин? – спросил я у Фрэнка, когда мы уже приближались к моему дому. Парень в удивлении изогнул брови, а я на это лишь рассмеялся. - Твои родители сожрут меня заживо и даже не посмотрят на то, что стоит на вашем обеденном столе, - я посмотрел на парня требующим серьезного ответа взглядом в ответ на его попытку отшутиться. Впрочем, он был не так уж и неправ. Это, действительно, было довольно рискованно – привести в дом кого-то, кто не является членом нашей семьи. Донна и Дональд сразу стали бы допрашивать Фрэнка, а затем запретили бы мне с ним общаться, обвинив его в моей «испорченности». Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, что мы с Айеро – не просто друзья. Но попробовать сделать первый шаг все равно стоило. – Прости, Джерард, я, правда, сегодня вечером очень занят. Давай лучше послезавтра? - Ладно, - согласился я, а затем посмотрел на окно кухни. Оно как раз выходило на каменную тропинку, ведущую к двери дома, на которой мы с Фрэнком, собственно, и стояли. Даже со своим не таким уж прекрасным зрением я смог разглядеть копошившуюся у стола маму, и что-то во мне щелкнуло. Возможно, это был рубильник, заставляющий немного обиженных людей совершать не слишком нормальные поступки в знак маленькой мести. Наклонившись к Фрэнку, я грубо поцеловал его, надеясь, что именно в этот момент мама взглянула на то, что творится за окном. Парень пытался оттолкнуть меня, что-то мыча в поцелуй, на что я лишь усмехнулся и, обняв его за талию, притянул ближе к себе. Тогда-то он и сдался, обмяк в моих руках и стал лениво отвечать мне, полностью отдавая власть над собой. Я отстранился от него с характерным хлюпающим звуком, а он удивленно и немного озлобленно смотрел на меня, пытаясь найти во мне ответ на свой не озвученный вопрос. - Какого черта? – воскликнул он. Его щеки пылали, а губы уже раскраснелись и припухли. - На прощание, - улыбнулся я и, развернувшись, забежал в дом, напоследок взглянув на довольно улыбающегося парня. Дома пахло какой-то едой. Почему «какой-то»? Потому что меня не особо волновало, что сегодня будет на ужин. Родители вместе с Майки уже сидели за столом, поэтому, когда я показался в дверном проеме кухни, то на меня сразу же устремились три пары глаз. - Садись, - кивнула мама на пустой стул. - Я не голоден, - ответил я. - А я говорю: садись, - более настойчиво. - Они хотят поговорить с тобой, - послышался тихий голос Майки. Только сейчас я заметил, что он даже не прикасался к еде в своей тарелке, а его худые руки были крепко сцеплены в замок под столом. Сердцебиение ускорилось, а ладошки мгновенно похолодели и покрылись потом. В последнее время я так часто нахожусь в стрессовых ситуациях, что мне уже начинает казаться, что в один ужасный (или прекрасный?) день оно и вовсе остановится. - Молчи, - рявкнул отец. – Нам позвонил твой психолог, - начал он. – Миссис Эдэймо сказала, что вероятность того, что ты находишься в глубочайшей депрессии, равна девяносто пяти процентам из ста. – Я видел в его взгляде злость. Даже говоря о таких ужасных вещах, как подобные, он злился на меня за то, что это дерьмо происходит именно со мной. Что ж, по крайней мере, это не жалость, что уже хорошо. - О, и почему же не сто? – усмехнулся я, скрещивая руки на груди. - Если ответ на заданный мною вопрос будет положительный, то ты дорастешь до максимума. – Мама резко поднялась из-за стола и, всхлипнув, поспешно удалилась в их с папой комнату. Я проводил ее обеспокоенным взглядом, а затем снова посмотрел на отца. – У тебя были попытки суицида, Джерард? - Я замер. - Конечно, нет, что за бред? – мои глаза метались от одного предмета к другому, а голос еле заметно дрожал. - То есть, если я сейчас встану и попрошу тебя показать мне свои руки, то ты, без сомнений, сделаешь это? - Нет-нет-нет-нет, пап! Не надо, прошу тебя! – воскликнул Майки, подрываясь с места, когда Дональд встал из-за стола и стал наступать на меня. Я, уже зная, что могло произойти, медленными шагами отступал назад, пока, наконец, развернувшись, не убежал к себе в комнату, закрыв дверь и подперев ее тумбой. Мое сердце бешено колотилось, а дыхание было неровное. Я прислушивался к топоту ног на лестнице и молился, чтобы в дверь не начали колотить. - Неблагодарный щенок! – крикнул отец, его голос был совсем близко, и я смог предположить, что он стоял очень близко. Моя спина была вплотную прижата к стене (до того я был напуган, что вжимался в ее поверхность), и я смог почувствовать, как мощный кулак впечатался в дверь. Я вздрогнул и зажмурился. Через секунду послышался еще один хлопок и крики: - Видела, кого ты воспитала?! – Дональд. - Ты тоже его родитель! – Донна. - Мало того, что он – педик, так теперь еще и суицидник! – снова Дональд. - Это ты его довел своими извечными оскорблениями и насилием! Из-за тебя наш семейный бюджет потерпит убытки, потому что теперь Джерард нуждается в профессиональной помощи! - Лучше бы ты его вообще не рожала! Оседаю на пол и, уперев локти в колени, даю волю эмоциям. Соленые дорожки слез стекают по моим щекам, а я чувствую себя одиноко и угнетенно, как никогда раньше. Осознание того, что я – один сплошной ущерб, приходит ко мне постепенно, когда я снова и снова прокручиваю в голове выкрикнутые в порыве злости фразы родителей. Глупо – делать это, но ведь я мазохист, так что… Острое лезвие облизывает кожу левого запястья, сплетение клеток рвется, и вниз по руке стекает тоненькая струйка крови, уносящая с собой одну миллионную моей боли.