Self Harm

- Джерард, ты ведь знаешь, что рано или поздно тебе придется выйти из этой комнаты? - Джерард, ты там еще жив? - Джерард, выходи немедленно! - Джерард, мы отправляем тебя в психиатрическую лечебницу. Джерард, Джерард, Джерард, Джерард и еще сотни раз «Джерард». Я не выходил из комнаты примерно двое суток, а, может быть, и больше. Я показывал свою слабость, прячась в четырех стенах собственной комнаты, и это меня даже не волновало. Точнее, не слишком волновало. Пару часов назад я абстрагировался от всего, что было за стенами комнаты: от родителей, пытающихся вызволить меня отсюда, от Майки, периодически постукивающего костяшками пальцев по двери и спрашивающего о моем самочувствии, и от моросящего весеннего дождя за окном. Я утопал в музыке, льющейся в мои уши через наушники, рисунках, украшающих стены комнаты, и во все том же потрепанном альбоме, на какое-то время забытом мною, создавая новый, идеальный для меня, мир. Меня абсолютно не волновало и то, что родители приняли решение отправить меня в какой-то лечебный центр. Я знал, что пытаться исправить что-либо – пустая трата времени, поэтому наслаждался оставшимся временем. - Отойдите, он не будет вас слушать. – В перерыве между песнями я услышал до дрожи знакомый голос. Внезапно все притихло, будто бы замерло, и голос снова заговорил: - Джи, впусти хотя бы меня. - Он был пропитан болью и состраданием – никогда бы не подумал, что это может сочетаться. Кто-то в голове шептал мне о том, что «не нужно впускать этого гнилого человека, он точно такой же предатель, как и остальные». Я его не слушал: за дверью стоял Фрэнк, один из двух человек, которому я безоговорочно смог бы доверить даже свою никчемную жизнь. Я сомневался, значила ли эта безделушка в старой шкатулке хоть что-то, но все же надеялся на то, что такая вещь, как существование Джерарда Уэя все еще имеет какую-нибудь ценность хотя бы для кого-то. Это, наверное, выглядит очень смешно со стороны, когда один подросток говорит о том, что он доверяет точно такому же подростку больше, чем кому-нибудь еще на этом свете. Ну и черт с этим. Встав с пола и убрав наушники, я совсем немного отодвинул тумбу, так, чтобы в приоткрытую дверь смог войти только Фрэнк, и, выглянув в коридор, сказал: - Пусть зайдет только Фрэнки. – Родители боялись сказать мне что-нибудь поперек горла. Очевидно, боялись, что я убью себя, считали меня сумасшедшим. Для них было гораздо легче пытаться докричаться до меня, заткнувшего уши громкой музыкой, или бить кулаками в дверь так, что я спиной чувствовал содрогающуюся стену. При желании они могли бы поставить лестницу к моему окну, пробраться в комнату ночью или сделать еще что-нибудь в этом роде. Думаю, где-то глубоко в душе они даже хотели, чтобы я умер. Сдох, как никому не нужный слепой котенок. Парень протиснулся ко мне в комнату, а когда я снова подпер дверь все той же тумбочкой, подошел ко мне и мягко обнял. - Что же ты творишь? – прошептал он, гладя меня по спутанным волосам. Я чувствовал его сердцебиение своей грудной клеткой; оно было быстрое, беспокойное. Только теперь ко мне в голову пришла мысль о том, что я мог потерять его, моего Фрэнки. - Меня увезут в больницу, мы не сможем видеться, я умру без тебя, - судорожно начал я шептать ему в плечо, находясь будто бы в бреду и чувствуя, как по моим щекам бешеным потоком текут слезы. – Ты понимаешь? Я останусь совсем один! Они… они жалеют, что я родился. А я не могу по-другому! Это же они виноваты, да? Они заставляют меня чувствовать себя полнейшим дерьмом! – Слова вылетали из меня с огромной скоростью, я даже не был до конца уверен в том, что Фрэнк понимает, о чем я лепечу. Все, что я хотел сказать, казалось, было направлено не на то, чтобы убедить Айеро в виновности моих родителей, а на то, чтобы убедить в этом себя. - Шшш, Джи, все хорошо, - его руки прижимали меня к себе сильнее, но волны истерики все равно накрывали меня с головой, перекрывая доступ здравому рассудку. - Нет! Нет – нет – нет – нет – нет – нет! Это моя вина, - я оттолкнул Фрэнка от себя, отчего он едва ли не потерял равновесие; сам я вжался в стену, обнимая прижатые к груди колени руками. – Я был недостаточно хорошим сыном. Если бы я был более общительный и открытый, то у меня не было бы проблем с- - Эй! – несильный удар пришелся мне по щеке, и мутная пелена передо мной будто бы исчезла. Я распахнул глаза и уставился на Фрэнка ясным взглядом. - Послушай меня: в том, что происходит, нет ничьей вины. Ты – это ты, и не надо пытаться стать кем-то другим. Я люблю тебя таким, какой ты есть, и твои родители, я уверен, - тоже. – Фрэнк сидел передо мной на коленях, пытаясь заглянуть мне в глаза, но его попытки были тщетны: снова сложив руки на коленях, я положил на них голову, пряча свое опухшее от слез лицо. - Я не хочу уезжать, - когда я посмотрел на парня, то вместо знакомого лица увидел лишь размытые очертания и силуэты: перед глазами вновь была толстая пелена слез, норовивших вот-вот скатиться вниз по щеке. – Не отдавай меня им, пожалуйста! – я бросился к Фрэнку, утопая в его объятиях. Отчасти мне было стыдно за то, что я был такой чувствительный, слабый и ранимый. Однако другая часть меня понимала, что он прав: я тот, кто я есть, и поэтому люди, которым я дорог, для которых я значу хотя бы что-то, должны принимать меня именно таким: со своими страхами, пристрастиями, мыслями, внешностью и действиями. - Успокойся, - шептал он мне на ухо, гладя по спине. *** Прошло около часа, и теперь мое состояние было более-менее стабильное. Мы с Фрэнком лежали на моей кровати и о чем-то разговаривали, в то время как в дверь снова постучали, но на этот раз довольно тихо и даже спокойно. Как оказалось, это была миссис Эдэймо. Она что-то говорила мне о том, что я должен отпустить Фрэнка (они подумали, что я держу его у себя насильно, ха!) и выйти из комнаты, что они не причинят мне вреда, что никуда не заберут. В ответ на это я лишь говорил, что нам тут вдвоем очень уютно, и что я не хочу видеть родителей-психопатов, которые вместо того, чтобы разобраться в проблеме, начали раздувать из нее апокалипсис. Тогда она удалилась на некоторое время, а затем вернулась, но уже вместе с Донной и Дональдом. Она специально говорила с ними громко, чтобы убедить меня в правдивости своих слов. А я улыбался и целовал парня, лежащего рядом, потому что мне было откровенно все равно на то, что находится за стенами комнаты. - Ты рисуешь? – только теперь Фрэнк обратил внимание на стены комнаты. Я мгновенно заволновался, предчувствуя, что начнутся расспросы, что ему не понравятся мои рисунки, что угодно, Господи! Я всегда очень боялся, когда люди начинали оценивать мое творчество, потому что относился к нему очень бережно, вкладывал туда всю свою душу. Думаю, было бы не очень приятно, если бы кто-нибудь сказал вам, что ему не нравится то, что является частью вас. - Немного, - пропищал я. Фрэнк вскочил с кровати и встал ровно по центру комнаты, всматриваясь в изображения, созданные мною. - Немного? Ты серьезно? – он посмотрел на меня так, будто бы я сидел и издевался над ним наихудшим образом. – Это самая потрясающая вещь, которую я вообще когда-либо видел! – воскликнул он, подходя ближе к рисункам и осторожно дотрагиваясь до них, настолько аккуратно, будто бы это были крылья бабочки. - Ты серьезно? – вторил я парню. – Тебе нравится? – я буквально почувствовал, как в моих глазах зажегся тот самый огонек, который заставляет их светиться счастьем. - Почему я раньше не видел этих рисунков? – Фрэнк снова посмотрел на меня, но на этот раз всем своим видом выражая недовольство. Несерьезное, конечно, и из-за этого я улыбнулся. Где-то около сердца в эту самую секунду завязался маленький клубок чувства облегчения. - Просто в одно время я перестал заниматься этим и сжег все свои старые работы. - А потом? - А потом снова начал рисовать, - губы тронула еще одна, более скромная, но сама за себя говорящая улыбка. Фрэнк лишь как-то непонятно вздохнул и снова принялся рассматривать стены. Рисунков было вовсе не много, десять, может, или около того, но я вложил в них все, что накопилось во мне за этот год с небольшим. Тут были и мрачные замки на холме; и пейзажи ночного хвойного леса с совой на одной из веток; и могильные плиты с пустыми гробами, и утренние виды из окна здания, в котором я никогда не был; и герои комиксов, про которых мы вместе с Майки читали; и несколько портретов человека, который стал причиной всему этому. *** Спустя час Фрэнк начал уговаривать меня пойти на компромисс. Он просил меня согласиться увеличить часы приема у психолога, аргументируя это тем, что «самостоятельно он все равно не сможет до конца помочь мне, а консультации со специалистом всегда приветствуются ». Я на такое его заявление обиделся. Да, это выглядело глупо, но, опять-таки, я ничего не мог с собой поделать. Я уже всерьез задумывался над тем, что мне нужно ходить не к психологу, а к психиатру и, желательно, двадцать четыре часа в сутки. Просто это было ненормальным, что один я не слушался второго. Точнее, это вообще было ненормальным, что во мне уживались (то есть, не уживались) две разные сущности. Проще говоря, как только я услышал предложение Фрэнка, то мгновенно изменился в лице, снова заткнул уши наушниками и принялся игнорировать каждое слово, вылетевшее из уст парня. Часть меня оценивала его действия, как предательство чистой воды, из-за чего я отворачивался от Айеро, когда он пытался посмотреть мне в глаза или поцеловать. Я выглядел, как капризный ребенок, которому запретили сделать то, что он хотел, и теперь он дулся, непонятно, кому, делая хуже. Противный голосок, каким-то образом с легкостью преодолевающий барьер из гитарных аккордов, смеялся надо мной и сотни раз повторял, что он был прав, когда сказал, что человек, находящийся со мной в одной комнате, - предатель. Возможно, так и есть. Возможно, нет. За все часы, проведенные в одиночестве взаперти в этой комнате, я миллиард раз успел убедиться в том, что человек не должен полагаться ни на что, даже на себя. Тем более на себя. Копаясь в своей голове, изучая ее, словно какую-то лабораторную подопытную мышь, я едва ли не сходил с ума от умозаключений, к которым приходил. Описывать все, о чем я думал, будет слишком долго и уныло, но я могу рассказать о том, к чему пришел. Твоя душа – это не ты. Душа – нечто нематериальное, не имеющее ни формы, ни цвета, обладающее лишь колоссальной магической силой и способное на невероятные вещи. Все, что ты слышишь, видишь, чувствуешь – это то, что она хочет. Некоторые люди, не верящие в существование астрального тела, наивно полагают, что их разум полностью подчиняется им. Но знаете, что? Даже он подчиняется душе. Тело – некоторая оболочка, в которой сидит это Нечто, и оно намного умнее и сильнее, чем мы все можем себе представить. Я не уверен, что смогу должным образом объяснить, что я имею в виду: это нужно почувствовать на собственной шкуре, но давайте мы просто представим, каково это – быть одержимым кем-либо. Ты понимаешь, что ты существуешь, понимаешь, что вокруг тебя что-то происходит, но одновременно с этим есть кое-что еще: то, что ты делаешь – это не ты. Все твои действия осуществляются будто бы на автомате, и ты не отдаешь себе отчет о них. Иногда люди, заметив это, впадают в меланхоличное состояние, думая, что их жизнь им просто надоела, даже не подозревая, что так называемая рутина сопровождала их с самого начала, с рождения. К чему я все это веду? К тому, что это Нечто сейчас играло со мной в злую шутку. Сначала навязывало мысли о самоубийстве, а затем вдруг одевалось в белое и нашептывало, что это неправильно. Теперь оно утверждало, что Фрэнк – предатель, а после могло с таким же невинным видом сказать, что он – самый чистый и самый искренний человек, единственный, на кого можно положиться. Задумываясь об этом, пытаясь не пойти на поводу у собственной души, я все больше и больше понимал, что вскоре совсем потеряю рассудок, окажусь в желтом доме. В конце концов, я сдался. Отключил все свои чувства, позволил другим людям, а точнее – именно Фрэнку и миссис Эдэймо, руководить мною. Я согласился посещать психолога каждый день; согласился принимать препараты, которые мне выпишут; согласился выйти из комнаты и поужинать за одним столом с родителями. *** Прошел месяц после моего усиленного лечения, если это так вообще можно назвать. Близился май, на улице было довольно тепло, повсюду сновали детки в легкой одежде и с какими-нибудь игрушками в руках, а мои сверстники уже начинали плакаться о том, что им предстоит сдать выпускные экзамены. Эта тема стала настолько обсуждаемой, что ее могла заглушить только другая, надоевшая мне даже больше, чем первая, - предстоящий выпускной вечер. Девочки в коротких юбках кучками стояли в фойе школы, говоря, кто какое платье наденет, какую сделает прическу, с кем придет на бал. Парни стояли где-то рядом, между собой договариваясь, кто пронесет выпивку, кто кого пригласит, а после – «натянет». Слыша подобные разговоры, я лишь вымученно закатывал глаза и шел за школу, к нашему месту встречи с Фрэнком, поражаясь поверхностности людей, с которыми я проучился двенадцать лет. На данный момент до начала второго урока оставалось около десяти минут. Пока одноклассники, столпившиеся у одной парты, бурно беседовали о том, какого числа лучше провести вечеринку вне школы, я умирал от жары, мысленно благодаря спасающий ветер, иногда залетавший в душное помещение сквозь открытые настежь окна. Веки казались свинцовыми, а глаза закрывались сами по себе – побочный эффект одного из антидепрессантов. Прислушиваясь к своему организму, я чувствовал пульсацию крови в ушах и бешеное сердцебиение – еще один побочный эффект. Я не чувствовал в себе абсолютно никаких изменений, даже, кажется, наоборот, ощущал себя на десятую долю хуже. На мне до сих пор иногда появлялись новые отметины, я так же до одурения боялся расстаться с Фрэнком дольше, чем на день, и я все еще ненавидел присутствие родителей в одной комнате со мной и Майки. Миссис Эдэймо пыталась докопаться до сути моей проблемы, но единственное, на что она натыкалась – огромное и объемное ничего. Наши беседы проходили абсолютно бессмысленно. Я, как правило, молчал: не мог преодолеть невидимый барьер, чтобы рассказать женщине обо всем, что занимает мои мысли. Всеобщими стараниями мы сдвинулись с мертвой точки на минус один миллиметр. Несмотря на подскочившую к обеду температуру и невыносимую жару, занятия в школе прошли довольно быстро. Сейчас мне нужно было пойти на ежедневную консультацию, а после я был свободен до утра следующего дня. Мы с Фрэнком, как это и бывало обычно, неторопливо шли к офису миссис Эдэймо (благо он был недалеко) и обсуждали просмотренные фильмы ужасов. Мне по-прежнему было спокойно рядом с Фрэнком. Так, будто не было никаких назойливых мыслей, таблеток, консультаций и истерик. - Все японские ужастики – муть полная! – уже в который раз воскликнул Фрэнк. - Эй, а как же «Звонок»? Не говори, что он тебе не нравится! – я обогнул парня и встал перед ним, идя спиной вперед и мотая перед его лицом указательным пальцем. - У него интересная задумка, но японская версия фильма мне совсем не нравится. Американская все равно лучше, - настаивал на своем Фрэнк. – И вообще, как мы перешли с классики, на это? - Понятия не имею, - я снова вернулся на свое прежнее место и расхохотался. Фрэнк, смотря на меня, сначала широко улыбался, а затем и вовсе подхватил мой смех. Через некоторое время мы дошли до высокого здания, в котором, собственно, и находился офис миссис Эдэймо. Фрэнк переплел наши пальцы и, сжав их на долю секунды, отпустил – это был наш своеобразный ритуал прощания. - Я буду ждать тебя там же, где обычно. – «Там же» - это небольшое Интернет-кафе с вкусным картофелем-фри и большим количеством диетической колы, что было расположено через дорогу от здания. - Хорошо, - улыбнулся я и, поправив лямку сумки на плече, зашагал вперед, минуя входные стеклянные двери и мгновенно попадая под поток холодного воздуха. Миссис Эдэймо встретила меня дежурной улыбкой и черной папкой, лежавшей на столе передо мной. В сердце тут же закрались не очень хорошие предчувствия, но я постарался вытеснить их оттуда, начинав убеждать себя в том, что психолог может вернуть папку пациенту для того, чтобы она хранилась у него. Например. Однако мои худшие домыслы оправдались. - Джерард, сегодняшняя наша консультация не займет много времени. Если ты, конечно, не решишь снова помолчать, - женщина усмехнулась. - Я Вас слушаю, - я присел на стул и сцепил пальцы в замок у себя на животе. - Ни я, ни твои родители не видим никаких изменений в твоем состоянии, - начала она. – Но мы прекрасно видим ухудшения. Скажи мне, ты принимаешь таблетки, которые я тебе прописала? - Конечно! – поспешно ответил я. - Твои родители приняли решение поместить тебя на неопределенное время в отделение психиатрии. - Но они же обещали! – воскликнул я, подрываясь со своего места. - Я пыталась уговорить их- не дав женщине договорить, я перебил ее: - Да идите вы все на хуй! – сметнув все вещи со стола миссис Эдэймо, я поспешно покинул кабинет, громко хлопнув за собой дверью. Я чувствовал себя злым и обиженным, но в кои-то веки из моих глаз не текли дорожки слез. Я был намерен что-нибудь сделать, как-то исправить все это дерьмо. И я знал, что у меня все получится.