Self Harm

*Два года спустя* Сентябрьское солнце слепит глаза, поэтому мне приходится натянуть очки, чтобы продолжить свой путь до автобусной остановки. Термометр показывает двадцать градусов тепла, слабый ветерок колышет отросшую газонную траву, уже начавшую приобретать желтоватый оттенок, а вниз по улице идет огромная толпа народа. К счастью, я уже к этому привык; раньше мне приходилось преодолевать сильнейший приступ паники. До переезда в «город возможностей» я и представить не мог, что боюсь большого скопления людей. Автобус еще не подъехал, поэтому я, отойдя немного в сторону, стал дожидаться его, мысленно уходя на два года назад. Я был рад уехать из дома, в котором каждое утро видел надоедливые лица Донны и Дональда. Даже после моего, так называемого, очищения, они продолжали относиться ко мне, как к куску дерьма, грубо говоря. В большей степени это было потому, что теперь я вообще никак не скрывал ни ориентацию, ни отношений с Фрэнком, ни эмоций. Был эдаким ходячим мистером Честность. Если мне что-то не нравилось, я говорил это прямо. Наши отношения не становились хуже, но и лучше они тоже не были. Консультации с психиатром помогали, но, как мы все знаем, на то, чтобы перепрограммировать мозг взрослого человека, нужно гораздо больше времени, чем на то, чтобы сделать то же самое с ребенком. Это была та самая мертвая точка, которая, кажется, уже никогда не сдвинется с места. Что касается меня, я переехал в Нью-Йорк, поступил в Школу Визуальных Искусств и снял небольшую двушку недалеко от учебного заведения. Мне снова предстояло бороться, но на этот раз не с желанием сделать порез, а со страхом перед толпой и поглощающей тоской по Фрэнку и Майки. Это, пожалуй, был самый сложный этап в начале новой жизни. Однако Айеро сразу же нашел решение вставшей между нами проблемы. Летом, когда я уже перевез все вещи, он некоторое время жил у меня, а с приходом осени уехал обратно в Бельвиль. В течение всего учебного года он периодически посещал меня; в основном это были каникулы, потому что на выходных у него особо и не было времени на то, чтобы мотаться до Нью-Йорка и обратно. Я вообще не возвращался домой по понятным причинам. Майки также навещал меня, но он делал это гораздо реже, чем Фрэнк. Это была вторая осень в Нью-Йорке, и мне тут до безумия нравилось. Моими одногруппниками были веселые, открытые люди, никак не пытавшиеся ущемить мои права или заставить меня страдать. Каждый из них был очень талантлив и заражал меня позитивом. Иногда мы компанией по семь – десять человек выбирались в пиццерию и обсуждали там что-нибудь, а иногда - заваливались к кому-нибудь домой и устраивали вечер просмотров комедий. Это помогало мне не чувствовать себя одиноким, как могло бы быть, если бы моя деятельность ограничивалась походами на занятия, в магазин и домой. Наконец, автобус прибыл и остановился; автоматические двери разъехались в стороны, выпуская наружу утомленных дорогой пассажиров. Среди них был и Фрэнк: с рюкзаком на плечах и небольшой дорожной сумкой в правой руке. - Джи! – воскликнул он сразу же, как только увидел меня. Айеро подскочил ко мне, заключил в крепкие объятия и подарил смазанный поцелуй в щеку. Я, забрав у него сумку, кивнул в сторону дороги. Поймав такси, мы загрузили немногочисленный багаж и удобно уселись в салоне автомобиля. Назвав водителю адрес, я повернулся к Фрэнку и спросил: - Как доехал? - Долго, - захныкал он. – Я чертовски по тебе соскучился. - И я по тебе – тоже, - ответил я, переплетая свои пальцы с пальцами Фрэнка. Этой весной Фрэнк сдал экзамены и поступил в Академию Кино. Я был удивлен его выбором, но это был, скорее, приятный шок, чем что-то наподобие: «Ни в коем случае не иди туда – тебе там не место!». За неимением свободного времени, он не мог приезжать, поэтому в последний раз мы с ним виделись только в июле, еще до того, как началась вся беготня. Он перевез некоторые свои вещи, которые теперь имели свое место в доме, и снова уехал, заканчивая дела в родном штате. Спустя полчаса мы сидели на кухне, мирно попивая кофе и иногда отвлекаясь на монотонные голоса, доносящиеся из маленького телевизора, висящего в углу. - Джи, твои родители тут кое-что тебе передали, - нарушил уютную тишину Фрэнк. Что ж, теперь я хотя бы знал, в чем причина его странного поведения. Должно быть, он просто не хотел расстраивать меня посланием от людей, которые несколько лет назад способствовали развитию моей депрессии. - Что же? – спросил я, нарочно делая вид, что мне все равно, чтобы хоть как-то успокоить парня. – Фрэнк, не стоит делать такое лицо, будто ты мне заключение о смерти привез, - попытался отшутиться я. - В общем, это записка. Я не стал ее читать, потому что она предназначена для тебя. Вот, - Айеро протянул мне свернутый вдвое лист бумаги, а после ушел в спальню, чтобы разложить вещи по полочкам, а заодно – дать мне время побыть наедине со своими чувствами. «Здравствуй, Джерард, Мы с твоим отцом очень долгое время не видели тебя и не общались с тобой. Видимо, сеансы мистера Моррисона, действительно, помогают: я все-таки решилась выйти на контакт с тобой, плюнув на гордость, стыд и неловкость. Взрослым людям всегда тяжело признавать свои ошибки, ведь они считают себя более умными, образованными и опытными. Я была слепа, не заметила, как из веселого и лучезарного мальчика ты превратился в замкнутого в себе депрессивного подростка. Наверное, мне нужно было чаще с тобой разговаривать? Я понятия не имею, если честно. Да и есть ли вообще в этом какой-нибудь смысл, когда все в прошлом? Одно я знаю точно: я не хочу упустить еще и тот момент, когда из сильного духом подростка ты превратишься в серьезного юношу. Я не хочу, чтобы эти два года молчания растянулись до самой моей смерти. Я пишу тебе эту записку для того, чтобы принести извинения за свое поведение. Мне будет тяжело разговаривать с тобой по телефону, потому что я, совершенно точно, начну плакать и не смогу сказать ни одного связного предложения. Это наша с Дональдом вина в том, что ты потерял страсть к жизни, и мы полностью это признаем. Нам не стоило так относиться к твоему выбору партнера и к твоей проблеме. Даже сейчас, спустя два года, я не могу найти достойных оправданий нашим поступкам. Даже страх кажется теперь глупостью. Я очень рада, что ты встретил такого парня, как Фрэнк. Если бы не он, у меня был бы только один сын. Надеюсь, у вас с ним все будет хорошо. С любовью, Донна.» Знаете, я солгу, если скажу, что не переживал. Что бы я ни говорил о родителях, как бы сильно я на них ни злился, ни ненавидел, они оставались моими родителями, теми, кто дал мне жизнь. Иногда мне снились сны, в которых я был совсем еще маленьким, играл с Майки, а потом приходили Дональд и Донна и мы все вместе собирали паззл. Утром я просыпался с тянущим чувством в груди, потому что это были лишь сны, а не реальность. Я был рад знать, что они готовы снова принять меня, как своего сына, начать общение по-новому и попытаться закрыть глаза на не очень хорошие кадры прошлого. Вы, наверное, подумаете: почему же я сам не написал, позвонил или приехал к ним первый? Потому что я боялся. Страх быть отвергнутым, оскорбленным и брошенным не давал мне набрать знакомый номер и произнести элементарное «Привет». Однако сейчас я абсолютно точно знал, что теперь все на своих местах. Выдохнув, я оставил записку на столе и пошел в спальню. Фрэнк лежал на кровати, спиной к двери, что-то вводя в телефоне. Я лег позади него, прижимаясь к его спине и обвивая теплое тело руками. - Все в порядке? – спросил он, откладывая гаджет в сторону и поворачиваясь лицом ко мне. - Более чем, - ответил я, счастливо улыбаясь и вовлекая парня в поцелуй. Теперь все на своих местах.