Демоны наших сердец

Фиолетовый цвет – цвет умеренности, трезвости и сдержанности.

Любимым звуком Мурасакибары было, несомненно, шуршание разноцветного пакетика из-под леденцов. Молочные, фруктовые или кисловатые – неважно, они нравились ему одинаково, как нравились и другие сладости. Вообще, восхитительная штука эти кондитерские изделия: кинул конфетку за щеку, и все проблемы тут же растворились на языке сладким привкусом карамели. Вот тебе и лекарство от любых проблем. Ацуши вообще не понимал, как можно не любить сладкое. Не понимал он и людей, которые отказывались от конфет и шоколада, предпочитая им пресные овощи и безвкусную зелень или же жареное мясо, как это было, например, с Тайгой. Мурасакибара напоминал маленького наивного ребёнка, который вечно грыз леденцы, скосив глаза, рассматривал разноцветные пятна, оставшиеся на языке после красителей, и из кармана которого постоянно сыпались фантики. Двухметровый такой шестнадцатилетний ребёнок, признанный лучшим баскетбольным защитником в стране. Девушки считали это безумно милым, Ацуши же ел сладкое только потому, что это нравилось ему, а не кому-то там ещё. Ему нравилось облизывать липкие от мороженого пальцы, грызть пластмассовые палочки чупа-чупсов и надувать пузыри жвачки, которые, лопнув, липли к лицу. Он любил сладкое и никогда не отказывал себе в своих желаниях, а особенность организма не откладывать сахар в жир и постоянные физические нагрузки делали эту его слабость безвредной для здоровья и внешнего вида. Но так было только поначалу. На завтрак – сладкое, на обед – сладкое, на ужин – сладкое. Немыслимо, но Ацуши никогда не надоедало сладкое. Он мог жевать мармелад, запивать его газировкой и закусывать сверху тортом, при этом абсолютно не испытывая нужды в других продуктах, содержащих необходимое организму разнообразие витаминов. Товарищи по команде в шутку интересовались: «Не слипнется?», одноклассницы постоянно припрятывали для него конфетку-другую, а родители, добродушно посмеиваясь, уверяли других, что скоро это пройдет, Мурасакибара повзрослеет и пристрастие к сладкому как рукой снимет, а пока пусть ребёнок наслаждается жизнью, здоровье-то ведь позволяет.  Просыпаться ночью от сдавливающей горло жажды стало привычным делом. Ацуши поднимался с кровати, и, натянув на ноги тапки, брёл к холодильнику, чтобы прижаться сухими и жесткими губами к горлу бутылки из-под газировки, жадными глотками осушая её практически до половины. Но жажда не уходила, и тогда он подставлял раскрытый рот под кран и до нехватки воздуха глотал холодную воду, сводящую судорогой зубы и обжигающую горло. Почувствовав относительное удовлетворение, Мурасакибара вновь заглядывал в холодильник: несмотря на то, что в желудке не осталось свободного места, сжевать что-нибудь сладкое хотелось до жути, поэтому он нарушал ночную тишину шуршанием упаковки из-под шоколадного батончика, по старой привычке подносил его к носу, с наслаждением вдыхал приятно будоражащий всё внутри запах и только потом откусывал небольшой кусок, задумчиво принимаясь его живать. Тошнота появлялась неожиданно, спазмом сжимала переполненный желудок. Ацуши прижимал ко рту ладонь, откидывал в сторону батончик и дрожащей рукой распахивал окно. Свежий осенний воздух врывался в кухню, заставляя занавески трепыхаться под его дуновениями, путался в прядях волос, противно липнущих к лицу, и немного ослаблял внутренний натиск, позволяя сделать глубокий вдох. «Ничего страшного, это пройдёт». Вскоре его стал преследовать резкий запах ацетона, от которого перед глазами плыли белые пятна, а в голове образовывалась пустота. Ацуши без устали спрашивал у Химуро, чувствует ли он тот же запах, но ответ всегда был неизменным и однозначным – нет. Ссылаясь на переутомление от учёбы и тренировок, Мурасакибара отправлял в рот карамельную конфету, ловя себя на мысли, что не чувствует вкуса. Следующей странностью стала незатягивающаяся на протяжении всей недели царапина, которая могла ни с того ни с сего начать кровоточить. Он и мазал её, и заклеивал, но красная полоска продолжала выглядеть свежей. – Это все из-за сладкого, – озадаченно хмурился Тацуя, вырывая из рук Ацуши пакет леденцов.  От сильного рывка непрочная упаковка разорвалась, и конфеты рассыпались по асфальту. В тот раз они впервые за последнее время серьезно поссорились. И всё потому, что упрямец-Мурасакибара не желал признаваться кому-то, что так любимое им сладкое что-то в нём неотвратимо меняет. Он не мог признаться сам себе, а о том, чтобы сказать об этом Химуро, и речи быть не могло. Да, Ацуши перестал чувствовать вкус, да, его постоянно мучила жажда, да, он, где бы ни находился, чувствовал запах ацетона, да, та царапина так и не затянулась. Но означает ли это, что сладости, всегда поднимающие ему настроение и ставшие неотъемлемой частью жизни, обратились против него бомбой замедленного действия, которая норовила взорваться в любой момент? Вряд ли.  Ацуши перестал общаться с Тацуей, забросил тренировки и большую часть времени пролёживал дома, прижав лицо к подушке, а руки – к животу. Его тошнило, он с отвращением глотал пропитавшийся запахом ацетона горячий воздух, от которого слезились глаза, и изнывал от жажды, утолить которую теперь казалось невозможным. Вязкая слюна, скопившаяся во рту, приняла противный сладкий привкус, а кровь будто превратилась в тягучую карамель, медленно и мучительно растягивающуюся по сосудам. В такие моменты время останавливалось, и Ацуши проваливался в какую-то непонятную прострацию, камнем сковывающую суставы. Умом он понимал, что больше не хочет сладкого, но сердце, как и приученный организм, настойчиво продолжали требовать конфеты и шоколад. Не имея сил отказаться, Мурасакибара без удовольствия давился пирожными, которые усиливали тошноту и запах ацетона, но иного выхода не видел. Слишком сладко. Чересчур сладко. Омерзительно сладко.  И бомба всё же сработала: в какой-то момент земля ушла из-под ног, перед глазами зажглись ослепляющие вспышки, после которых не осталось ничего, кроме темноты. Очнулся Ацуши уже не дома, а в больничной палате, с диагнозом в карте «Сахарный диабет» и ужасной головной болью. Мама что-то причитала, отец лишь сердито хмурился, врач перечислял необходимые лекарства и предстоящее лечение, а Мурасакибара неподвижно лежал на застеленной белыми простынями кровати и бездумно смотрел на такой же белый потолок. Он прислушивался к себе, к своим ощущениям, но помимо пустоты в голове чувствовал только пустоту в желудке. Ацуши прекрасно понимал, что он никогда не избавится от пристрастия к сладкому, даже если очень сильно этого захочет. Остается лишь привыкать к белым больничным палатам, рукам, исколотым иглами капельниц, упрёкам врачей и едкому запаху лекарств. Привыкать и терпеливо ожидать того неизбежного момента, когда всё это закончится. Спустя некоторое время на пороге палаты возник Химуро с белым больничным халатом на плечах. Он молча присел рядом, а затем, достав из кармана джинсов конфету, зажал её между пальцами и с улыбкой продемонстрировал Ацуши. – Ну что, мир? – конфета легла в протянутую ладонь.  Ведь Химуро как никто другой знал о том, что сидящего внутри его друга демона уничтожить уже не удастся, а вот на время задобрить – вполне.