Демоны наших сердец

Синий цвет – цвет неба, покоя и расслабления.

Жизнь Аомине была похожа на тягучую карамель – размеренная, неторопливая и однообразная. Карамель, которая давно потеряла свой некогда сладкий вкус. И приходилось медленно, без удовольствия разжевывать её, с трудом двигая слипающимися челюстями, давиться, но все равно продолжать жевать. Сначала Аомине попросту нравилось проводить свободное от учебы и баскетбола время лежа на диване с новеньким, приятно пахнущим глянцевыми страницами журналом в руках. И все бы ничего, не перейди это в нечто, постепенно разрушающее его жизнь, безжалостно разрывающее когтями связи с друзьями, родными, будущим и даже баскетболом, который он любил больше всего на свете. Аомине просто не находил в себе желания вставать, куда-то идти и что-то делать. Ему нравилось, когда ломота приятно давила на суставы, когда не нужно было куда-то спешить и сворачивать горы, нравилось наслаждаться спокойствием и беззаботно слушать тишину. Так медленно и размеренно протекали его будни. Пока однажды не стало по-настоящему страшно. Аомине держал в руках местами затёртый, старенький баскетбольный мяч блекло-оранжевого цвета, который родители купили ему ещё в далеком детстве, когда малыш Дайки мечтал стать самым лучшим игроком, который прошёл с ним все взлеты и падения, который помнил каждый промах и каждое попадание его детских, тогда еще не умелых, ручонок. С этим мячом они были будто старые знакомые, и Аомине всегда с особым удовольствием и азартом кидал его в корзину на площадке возле дома, окунаясь в те, уже такие далёкие, времена. А сейчас, когда много воды утекло, и сам малыш Дайки изменился, старина-мяч больше не завлекал и не приносил радости от одиночной игры. Впрочем, любая игра стала для него скучной и неинтересной. Аомине вдруг понял, что не осталось ничего, к чему бы он хотел стремится и чем хотел бы увлекаться. Необъятный мир постепенно сужался до комнаты и продавленного дивана. И сам того не заметив, он перешел ту невидимую грань, за которой в непроглядной дымке скрывалась вязкая трясина, выбраться из которой могли лишь жалкие единицы. Аомине сделал шаг, и нога стала медленно и неотвратимо увязать в вонючем гнилом болоте. «Когда ты уже поднимешь свою ленивую задницу с дивана и притащишь ее на тренировки, ублюдок?!» – метал гром и молнии разъяренный Вакамацу, как и любой другой капитан, желающий для своей команды только победы. А какая победа дается без пота и усилий, пускай даже при наличии врожденного таланта? Тем более, когда на горизонте замаячил Сейриновский игрок, Кагами Тайга, однажды уже обыгравший некогда непобедимого Дайки, и, если Аомине что-то не изменит в своём отношении к команде, несомненно, обыграет вновь, чего допустить никак нельзя. «Ты нужен нашей команде. Пожалуйста, возвращайся. Извини», – со скучающим видом читал Аомине сообщение Сакурая и откидывал телефон в дальний угол. «Дай-чан, это переходит уже все границы! – махала руками возникшая на пороге его квартиры Сацуки. – Ты совсем забыл про команду, забыл про школу, забыл даже про баскетбол!» – вопила она, а Аомине молча захлопывал перед её носом дверь и возвращался на диван, к любимому ничегонеделанию. Будто из ниоткуда возле него возникали люди, пытающиеся помочь ему выбраться из этой трясины, протягивали свои руки, что-то невнятно кричали. Но он упрямо не обращал на них внимания. Жизнь – это движение. Можно взбираться на горы, переплывать моря, преодолевать пустыни, танцевать, кататься на велосипеде, расставив руки в стороны, ходить по бардюру, с криками догонять отъехавший только что от остановки автобус, разгонять в стороны стайки голубей или просто гулять, бродить по шумным, людным улицам и с глуповатой улыбкой на губах приставать к случайным прохожим. Чем больше всего ты сделаешь за свою жизнь, тем меньше будешь сожалеть потом, в самом конце, оглядываясь назад. А Дайки, получается, не жил – просто существовал, впустую растрачивая отведенное ему наверху драгоценное время. И когда он наконец понял, что срочно пора что-то менять, было слишком поздно. По самый пояс увязший в вязкой и тугой, словно расплавленная резина, трясине, он вдруг стал с отчаянием дёргать руками и ногами, хвататься за торчащие из воды коряги, звать запропастившихся куда-то людей. Но никто не пришел. А трясина, отзываясь на сопротивление Аомине, еще сильнее потянула вниз, выжимая из него последние силы. Аомине давно перестал спать по ночам. Перестал, потому что больше не чувствовал усталости: той приятно сковывающей тело усталости, какая обычно бывает после усиленных тренировок, усталости от вечно бегающей попятам Момои, усталости от постоянно грызущегося с ним Вакамацу, усталости от маминых причитаний и недовольств. Не чувствовал, хотя очень этого хотел. И по ночам Аомине просто лежал на расправленном диване и бездумно глядел в потолок, потому что даже мысли теперь давались с огромным трудом. Он беспокойно ворочался с боку на бок, иногда даже тихо постанывал, уткнувшись носом во влажную от пота наволочку, то скидывал одеяло на пол, то накрывался им с головой, жадно глотал обжигающий всё внутри горячий воздух и изнывал от назойливой мухой жужжащего в голове вопроса: «Как жить дальше?» А потом он поднимался, измученно зевая, натягивал одежду и, захватив мяч, выходил на улицу. Чтобы раза два стукнуть им об пол и почувствовать непреодолимое желание вернуться обратно. Как бы сильно Аомине ни хотел побороть самого себя, он всё равно возвращался. И всю оставшуюся ночь снова корил себя за слабость, снова ворочался, и днём снова, послав всё к черту, заваливался на диван и лежал, лежал, чувствуя, как наливаются тяжестью веки, как руки и ноги будто сковывает неведомая сила, не позволяющая пошевелиться. А каждая мысль, каждое движение становились страшнее самой мучительной пытки. Гнилая вода попадала в рот, не давая сделать и вдоха. Аомине захлебывался, но продолжал барахтаться из последних сил. На какое-то время ему даже удавалось вынырнуть, надрывно прокашляться, охрипшим голосом позвать на помощь. А затем снова в полубессознательном от острой нехватки кислорода состоянии приходилось глотать гнилую воду, давиться, бороться за право сделать хотя бы один вдох. И так по кругу. Но на долго ли ему хватит сил для того, чтобы продержаться?