5 раз, когда поцеловали Чехова...

Неумолимо приближалось Рождество, которого многие офицеры, беспокоившиеся за свои честь и достоинство, боялись как огня. В том числе и Павел Чехов, который за прошедший год пережил столько, что хватило бы на троих (в сущности, в этих самых "троих" и заключались все злоключения энсина в проходящем году). Правда, с тех пор кое-что всё-таки изменилось: Спок решил в кои-то веки последовать совету доктора Маккоя и довольно шумно съехался с Кирком. Но конец павлиньих брачных танцев в исполнении капитана и его коммандера оказался только началом новой эпохи в жизни корабля. Дело в том, что начальник медицинской службы и по совместительству тот, кому надлежало лично следить за состоянием здоровья экипажа, доктор Цепкие Руки за глаза, а в простонародье Леонард Маккой жил через стенку от капитана и теперь стабильно не высыпался. Что, само собой разумеется, сказалось на градусе страха, вселяемого его именем в души офицеров - Боунс лютовал больше обычного, по десять раз на дню угрожая перейти на методы лечения пациентов разлива двадцать первого века, и задобрить его, как любого разбушевавшегося кровавого языческого бога, можно было либо дарами, за счёт которых алкогольные запасы Маккоя резко возросли, либо жертвой. В качестве жертвы единогласно раз за разом выбирался некий рыжий и кудрявый энсин, которого Леонард, впрочем, не обижал, а поступал как Кинг-Конг из старинного земного фильма - частенько оставлял у себя в медотсеке, весьма правдоподобно рычал на тех, кто пытался этого самого энсина ненавязчиво увести, и спокойно спал, пока Чехов, как сторожевой пёс, охранял его сон. После очередного визита Павла в лазарет всегда выстраивалась очередь человек в пятнадцать - именно на столько хватало благодушия выспавшегося доктора. Были и другие изменения, но они казались русскому малозначительными. Однако в целом шестое чувство подсказывало Паше, что идея с омелами, развешанными по всему кораблю, в очередном приступе предрождественской лихорадки пришедшая в голову неутомимому оптимисту-капитану, была не очень удачной. Одни только страстные облизывания - иначе не скажешь - Кирка и его раздрагоценного вулканца друг друга во всех углах чего стоили. Когда кажется - крестятся. Эту истину в пашину кудрявую гениальную голову, как и многие другие фольклорные мудрости своего народа, вложила всё та же его любимая бабушка Ангелина Васильевна. И не зря Паша накануне Рождества усиленно крестился и осторожничал, обходя тандем человек-вулканец за версту. Но обо всём по порядку. * * * Началось всё с того, что предрождественским утром в дверь каюты Чехова постучали. Ну, как постучали... Забарабанили. Паша, естественно, пошёл открывать и обнаружил на пороге зябко кутавшегося в одеяло Леонарда. Одетого в синюю пижаму с трибблами. Босиком, жмурившегося от приглушённого, но всё равно слепящего глаза света в коридоре. - Четыре часа, так что доброе утро, - поздоровался Чехов с доктором, на что тот, переступив с ноги на ногу и умилительнейше (нет, правда) зевнув, ответил: - Паш... У тебя диван в каюте есть? Диван у энсина и правда был. Раскладной. Только он служил русскому и кроватью, поэтому Чехов счёл необходимым уточнить: - Есть. А зачем? Маккой снова зевнул и взглянул на Павла огромными слезящимися от недосыпа карими глазищами в немой мольбе, окончательно разжалобив энсина. - Парочка эта... На свою голову посоветовал. За стеной там... Паш, пусти, а? После такого Чехов не имел морального права доктора не впустить. Но ему самому, когда Маккой вырубился, едва его голова коснулась подушки, было уже негде спать, а потому он решил сделать кое-что гениально полезное и для себя, и для своего раннего гостя, то есть написать одну спасительную предрождественскую программу, чем он и занимался оставшуюся часть ночи. Привычку высыпаться просто на случай таких неожиданных побудок в него тоже вложила бабушка. * * * Кирк задумчиво смотрел на подозрительно аккуратного навигатора, беззаботно вертевшегося на своём кресле, успевая одновременно играть в морской бой с кем-то по внутренней связи, консультировать Скотти насчёт чего-то глубоко компьютеризированного и инженерного и шутить с опять-таки подозрительно невесёлым Сулу, бросавшим на Павла тоскливые влюблённые взгляды. - Спок, а что, Чехов ещё никому под омелой не попадался? - Спросил Кирк у Спока, не оборачиваясь. Не успел коммандер ответить, как щёлкнула дверь турболифта, и, искусно лавируя между омелами под хищными взглядами некоторых леди-энсинов, на мостик неспешно прошёл Маккой, к всеобщему удивлению на ходу не отрывавший глаз от падда и держащий в руке плитку шоколада. Дойдя до кресла Чехова, он с облегчённым вздохом оторвался от экранчика и протянул шоколадку счастливому до неприличия энсину. - Чехов, ты все мои запасы скоро повыигрываешь, - притворно-ворчливым тоном заметил Боунс, отдавая презент. - И я требую реванш. Паша тут же распечатал шоколадку и, отломив от неё чуть меньше половины, вернул обратно доктору, подмигнув: - Держи, Боунс, ты заслужил. Я же всё-таки гений, а ты меня три раза обыграл. - И то правда, - согласился Маккой, принимая из рук русского шоколад под шокированными взглядами всего мостика и особенно - Кирка, узревшего, как младший по званию назвал начальника медицинской службы кличкой его собственного капитанского авторства и не огрёб за это. - Ну, я пошёл. До встречи, Павел. - До встречи, Леонард, - Чехов проводил доктора взглядом и, как ни в чём не бывало, снова обернулся к Сулу. "Видимо, не в добрый час", - бабушкиным голосом сказало что-то в голове Паши. Рулевой посмотрел на навигатора нечитаемым взглядом, встал, подошёл ближе и поднял глаза к потолку. Вслед за ним вверх посмотрел и Чехов. - Blyad'! Прямо над головой у энсина, вроде бы просканировавшего ночью весь корабль и построившего идеальные маршруты следования по Энтерпрайзу во избежание всех нежелательных "поцелуйных" омел, висела злосчастная веточка самого ненавистного для него растения. Но его не было ещё две минуты назад... Обвинить Сулу в том, что он повесил над ним омелу, Чехов не успел. Хикару резко наклонился вперёд, схватив Пашу за загривок дрожащими пальцами, и поцеловал энсина. Не сказать, что рулевой целовался плохо. Даже наоборот. Этот поцелуй соответствовал всем ожиданиям русского гения, мечтательного романтика в глубине души, вот только на месте раньше абстрактного образа целуемого оказался он сам. И вот это его никак не радовало. Со всех сторон раздались аплодисменты. Громче всех, разумеется, хлопал Кирк. - Молодец, Сулу! - Залихватски присвистнув, крикнул он. С влажным звуком Хикару оторвался наконец от губ Павла и сказал, по-щенячьи преданно глядя в голубые глаза своего предмета воздыханий: - Я люблю тебя, Паша. Мостик затаил дыхание в ожидании предрождественского чуда, но Чехов, как и любой другой русский, просто обожал ломать американские стереотипы. Иногда даже в прямом смысле. Поэтому он встал и с громким хрустом отломал омелу. Женщины испуганно вскрикнули, мужчины вздрогнули. Наслаждаясь произведённым впечатлением, для пущей театральности Паша кинул ветку на пол и демонстративно её растоптал. - А я тебя - нет, Сулу, - ответил он раздражённо и, взяв падд под мышку, сказал: - Кэптин, я прошу позволения продолжить работу в медотсеке, потому как нахожу атмосферу на мостике не подходящей для этого. Кирк ошарашенно кивнул, и энсин ушёл, жалея, что у него нет возможности хлопнуть дверью. Пока турболифт нёс его к Маккою, Чехов решил, что вступать в отношения вообще - плохая идея. Уж лучше довольствоваться дружбой. Вот такой, например, как у него с Боунсом. Который, к слову, обрадовался временному соседству с навигатором. От слова "очень".