Грёзы, одиночество и чай

Наверно, они никогда бы больше не встретились, но судьба решила иначе. Какая-то неизвестная деревушка на отшибе Англии, куда не доходит почта, где время застыло, а единственная движимая единица это ветер и песок, что срывается с отвесной скалы в кипучее море, что неистово шумит волнами обрывая крики чаек, — это их место встречи. Казалось бы, как можно сюда попасть совершенно не зная местности? Случайно? Нет, невозможно. Специально? Но они не искали встречи. Просто одна дама, имя которой — Судьба, решила порадовать тех, кому доставались от нее одни тумаки, боль и ситуации из которых практически невозможно выбраться живыми. Один — едва живой, в попытке сбежать от Виндиче переносится в первую попавшуюся координату на земном шаре, другой — скрывается от навязчивой опеки друзей и родных, там, его даже не попытаются искать, ведь будут думать, что ему не хватит мозгов на такое. Они не должны были встретиться, в этой жизни уж точно. Но... никто их не спросил. Стук в дверь для Тсунаеши стал огромной неожиданностью, он никого не ждал, тем более так скоро, уж он постарался хорошо замести свои следы, и тем страшнее было подходить к двери. Конечно, вполне, это мог быть кто-то из местных, но даже они не забредали в такую глушь, считая эти места непригодными для проживания. Но Тсуне было все равно, тихо, нет людей, а значит — идеально. Осторожно подойдя к двери, он прислонился к ней и прислушался, стараясь уловить хоть что-то, кроме свиста ветра, и ему это удалось. С той стороны определенно был человек, он тяжело дышал, шипел сквозь зубы, иногда прерываясь на витиеватые трехэтажные конструкции, из которых парень понял следующее: «Сейчас отдам богу душу, правда перед этим разнесу к чертям эту избушку, если не откроют, а потом уже буду разбираться почему и зачем... Черт, да они...» Голос говорившего, отчего показался юноше смутно знакомым, впрочем он понял почему, когда он открыл дверь, и чуть тоже не отдал богу душу. — Деймон? Мужчина медленно поднял взгляд от раны на боку, когда услышал свое имя сказанное таким до боли знакомым голосом, и естественно не поверил своим глазам и ушам, посчитав, что у него началась лихорадка и пришли галлюцинации. — Отлично, просто превосходно, я брежу... Значит оставаться мне в живых еще максимум пару часов, если не окажу себе помощь... Все, приехали! Финита ля комедия! — Ага, если мы и бредим, то явно вдвоем, — устало вздохнул Тсуна, и помог войти в дом иллюзионисту, поддерживая того за здоровый бок. — Возможно... — Почему мы никогда не можем встретиться нормально? — Может Судьба? — Может... Усадив мужчину в кресло, парень сбегал за аптечкой, и помог обработать рану. Та оказалась не такой страшной, какой представилась на первый взгляд, правда зашить все равно пришлось, как уж от этого не открещивался, и не упирался Спейд, что само заживет. Когда все медицинские процедуры были закончены, Деймон все-таки решился спросить: — Сколько меня не было? — Два года. — О, значит, тебе сейчас восемнадцать! — Нет, пока семнадцать. Они замолчали, впрочем не на долго. — Много всего произошло? — Да, вполне. — Ты повзрослел. — А ты не изменился. Снова молчание. — Мы как чужие. — Может, потому что никогда и не были родными? Опять тишина. — Знаешь, а я ведь дышать не мог, когда ты ушел... — Прости... — Не могу! — Тсуна в отчаянии мотает головой. — Почему? — Мне было больно. Ты привязал меня к себе, а потом ушел, исчез, ничего не сказав... Ты не знаешь, но я тогда не спал, когда ты ушел... И сколько я тебя потом не звал, ты не приходил. А тут, появляешься, живой и относительно здоровый... И зажившие раны вскрыты, и посыпаны солью и пеплом! Скажи, что я должен думать? — прошипел Савада и отвернулся от мужчины. Он сорвался, банально сорвался. Все что в нем кипело эти несколько лет, он выплеснул, но легче отчего-то не стало. Деймон встал со скрипучего кресла бесшумно, даже в таком состоянии, — почти инвалида, и подошел к Тсуне, заключил того в крепкие объятия и прошептал на ухо: — Прости, но я даже не думал, что смогу выбраться... Я считал себя мертвым... Но Судьба снова по-другому расставила карты, и дала мне еще один шанс... Савада фыркнул, выражая этим коротким звуком весь свой скепсис. Он развернулся, и хотел крикнуть: «Не верю!» Но был пойман взглядом, от которого по спине побежали мурашки, а в горле резко пересохло. Мужчина осторожно подошел, и словно боясь спугнуть огладил скулу юноши тыльной стороной ладони, провел большим пальцем по коралловым губам и выдохнул в них, запечатывая поцелуй: — Вера — относительна, поэтому я предпочитаю действовать! Этот поцелуй был ни на что не похож, он был яркий, словно взорвавшаяся звезда, терпким и пьянящим, как самое дорогое вино, страстным и пошлым, как блудница, острым и жестоким, как тысяча ножей. Они пытались вложить в этот поцелуй все то, что испытывали когда-либо по отношению друг к другу, словно он был первый и последний в их жизни. Они пытались отдать боль, горечь, поражение, но отдавали — страсть, любовь и нежность. От поцелуя уже саднило губы, но остановится означало — потерять. Много позже они поймут, что это было глупо, а сейчас они цеплялись друг за друга, как за спасательный круг.