Она - это он

      Белые варежки оглаживают круглый снежный клубок, элегантное чёрное пальто ребячливо растрёпанно и обвалено в хрустком свежевыпавшем снегу. Волосы её длинные, развевающиеся, алеющие на фоне окружающего пространства бескрайними гибкими нитями. Она кричит ему, улыбается и звонко смеётся, дурачась в сугробах.       В такие моменты Наруто замирал, заколдовано следил, старательно запоминая. Эти мягкие розовые губы, одаряющие его тёплой улыбкой, сияющие весельем глаза и родной заливистый голос. Он запомнил, запомнил, что в тот день она шутила и подтрунивала, протягивая к нему руки в зовущем жесте. Но сейчас тишина, словно в немом фильме. Странное размытое и топкое чувство обречённости и бессилия.       А она всё продолжает звать, размахивая руками над головой, рассеивая снежинки, будто бы кристаллическую вуаль из крупиц толчёного хрусталя.       Наруто старается, делает усилие и ступает короткими ножками в заснеженные кучегуры, облепившие покатый холм. Его ноги вязнут в снегу почти полностью. Доходя едва ли не по пояс, снег комично похрустывает, липнет и скользит. Наруто всё продолжает взбираться вверх, ведь там, на самой верхушке, облитая тусклым светом сонного зимнего солнца, стоит мама. Он спешит, делает слишком резкий рывок и падает. Чувство разочарования не успевает его задеть, когда нежные руки подхватывают и тесно прижимают к себе. Он точно знает – эти руки спасут, уберегут от всего, ему нечего бояться. А эта улыбка всегда будет посвящена только ему – ласковая и добрая, всепрощающая, обдающая той самой оберегающей материнской любовью.       — Осторожно, сынок! — эти простые слова, выкрикнуты с таким беспокойством и заботой, закладываются в сердце как нечто особое и чрезвычайно важное.       И Наруто готов упасть к небу на колени, благословляя этот скупой, но такой живой звук.       Пухлые детские ладошки охватывают материнскую шею цепко, путаясь пальчиками во влажных завитушках волос.       — Наперегонки! — озорно шепчет он и лихо бросается вперёд, потешно хихикая.       И опять неопределённое чувство того, что ему нужно остаться, замереть ещё на секунду, миг в родительских объятьях.       Но он упорно взбирается на гладкую снеженную гору, ступая детскими башмачками в пухлое покрывало природы.       Самый пик горки встречает его искристым переливистым полотном, играющей смесью ледяной сини и золотым крошевом под студеным солнцем, словно изделия самых искусных ювелиров. Здесь снег ровный, не тронутый. Здесь Наруто видит весь этот огромный край целиком. Да что там край – весь мир!       Отсюда всё кажется иным, до смешного мелким и незначительным, словно игрушечным. А люди в деревушке поодаль похожи на маленьких букашек, бездумно снующих взад-вперёд.       Кажется, ступи вперёд и окажешься посреди самой деревни в роли Гулливера.       Кушина подходит и устало садится рядом с раскинувшим во всю руки сыном, тот будто бы вознамерился объять весь мир, согреть, налить выцветший край красками, оживить и завести радужный хоровод.       Наруто впервые здесь, впервые видит снег и ловит его ладошками, растерянно наблюдая, как тот тает бесследно. Впервые его укутали в пуховые штаны, две кофты и куртку сверху, сделав похожим на космонавта. Но ему и это нипочем, всё так же озорничает, косолапо перекатываясь с бока на бок.       — Эй, разгильдяи, нам в дорогу пора! — разразился, рассыпаясь по устланным просторам степи, смешливый мужской голос.       Её муж, облачённый в яркий красный пуховик, стоит у подножья, терпеливо выжидая ровно столько, сколько ему требуется на то, чтобы слепить снежок и, хорошенько прицелившись, запустить его в ноги сидящей жены. Маленький вёрткий снаряд, хитроумно пущенный в ход, спикировав, вздымает всполошенный туман снега, достаточный, для того чтобы укрыть своей дымкой женщину с головой.       — О-о! — грозно тянет Кушина, отряхивая без того пострадавшее пальто и подтягивая сползшие варежки. — Это война! Наруто, намылим шею этому зазнайке как следует!       Наруто сурово кивает, принимая воинственный вид, с полной решимостью обратить отца в новогоднего снеговика, а мать, улыбнувшись лисой, соскальзывает вниз, с боевым кличем съезжая и ловко сбивая Минато с ног.       — Кушина, стой! Только не за шиворот!       Наруто заливает белые шапки холмов задорным смехом и бросается вдогонку…       То, что происходит дальше искажено и обезображено. Перевёрнуто с ног на голову. Искры, скрежет, хруст и противные вязкие чавканья, пустые, теряющие жизнь, невидящие глаза. Тошнотворный запах гари, крови и смерти.       Белые хлопья накрывают погребальным саваном следы ещё не осознанной потери, будто стараясь скорее стереть со своей безупречно чистой белизны безобразно размазанные грязные пятна трагедии.       Маленькую трепыхавшуюся мёрзлую душу, тихо зазывало ласковым тёпло-холодным пением. И тепло отмирало, закутывая в непробиваемую толщу страха, а перед глазами всё так же неспешно оседают остроконечные снежинки. Каждая, впиваясь в тело жалящим осколком.       И тогда терпеть становиться уже невозможно. Это слишком, каждый раз этого слишком много и слишком больно. Так не должно быть. Но ему остается лишь кричать, неистово, дико, до хрипоты, к чертям срывая связки.       От ночных кошмаров он отвык. Внешние заботы вытеснили переживания внутренние. Это сновидение не приходило вот уже с три месяца. Наруто начал успокаиваться, забывал об опаске перед «сказками» Морфея, забыл оставить у кровати баклажку с водой. Поэтому теперь вынужден бежать во всю к крану на кухне, мучимый приступами удушья и кашля, что забивает мягкое горло тяжёлым наждачным крошевом, не давая вздохнуть, впиваясь в нежную слизистую.       В этой иллюзии нет ничего нового, всё отбито по сотому кругу, крик больше не рвётся диким воем, пугая соседей, питая затаившуюся по углам комнаты тень. Молчит когда-то отдававшийся эхом голос родителей, и нещадно бьёт тишина полная призраков развалившихся жизней.       Сердце клокочет, крепкими ударами выбивая грудную клетку, но это пройдёт, дурное не понимает, что это был всего-навсего ночной мираж, плод изломанных кусков прошлого.       Перед глазами пляшут белые пятна, осадком тех белоснежно-чистых покровов из сна. Тот Новый год оказался абсолютно новым, буквально погребая под собой старую жизнь.       Во рту стоит отвратительный вкус металла, и Наруто ошеломлённым порывистым движением вытирает губы тыльной стороной руки, замечая тёмный кривой мазок от костяшек до запястья.       Прикусил щёку.       В блеклом, безжизненном свете луны след на запястье кажется чёрным, словно Дьяволом помазанный. Такой же была кровь в ту ночь.       Узумаки передёргивает, и он поспешно, с остервенением, начинает вымывать руки, сам того не замечая, раздирая кожу ногтями в том месте, где секунду назад находилась «чёрная метка».       Когда рука начинает саднить и печь стёртой дермой, приступ проходит. Едва ощутимая, тонкая нить боли приводит к медленно приходящему сознанию. Окаменело, будто в безысходности, Наруто склоняется безликим изваянием над текущей водой, сжимая пальцами борт холодного железа.       — Бред какой, — бормочет он себе под нос, всплескивая ледяную воду на лицо и торс – отрезвляет.       Закрутив покрепче вентиль, Наруто развернулся, опираясь поясницей о кухонную тумбу, ощущая как с него, наконец-то, начинает спадать ночная муть. Взгляд, свершено безвольно плутавший по небольшой кухонной комнате, удивлённо натыкается на окно, за которым распускается пока ещё тихий рассвет, предвещая светлый, полный неизведанного день.       Ах да, он же обещал сегодня свидеться с друзьями. Нужно заняться делом.

***

      Утки были неприветливы. Их жёлтые насмешливые клювы были важно вздёрнуты, а взгляд оголтело цеплялся за свежий батон хлеба в руках. Вообще этих существ Наруто не любил: мелкие, настырные и всё норовят ущипнуть его за зад, стоило ему только присесть.       — Ая-я-яй! Ушли, ушли от меня, адские отродья! Вы видели? Видели?! Опять этот кровожадный селезень хотел откусить от меня кусок! — кричал визгом Узумаки, поваленный с присядки наземь очередным щипком.       Завидевшие лёгкую добычу утки без оглядки бросились к нему.       Узумаки, кряхтя и изворачиваясь, ретиво начал сдавать назад, спрятавшись за крепким корпусом Акамару. Метнув оставшийся кусь хлеба в тучу галдящих уток, за которым бросились все, исключая одного единственного, того самого. Кровожадного.       Пёс, пригорюнившись, сидел у ног Кибы, повесив уши, он не отводил взгляда от крылатых. По-своему, по-собачьи, оплакивая неудавшуюся охоту и щиплющий нос.       — Видимо, твоя выпечка выглядит куда более аппетитной, чем чёрствая мучная лепеха, — заржал белозубо Инузука, закинув локти на перила мостовой на небольшом пруду.       Городской парк был одним из величайших достопримечательностей Конохи и, пожалуй, единственной всеобщей зоной отдыха. Эмалированная табличка: «Собакам ходу нет», была обиженно обращена своим глянцевым личиком к бренной земле, что досадовало, но не останавливало отпетых собачников. Учредители закрывали глаза на отгавкивающихся беспредельщиков и их четвероногих питомцев. Зато штрафы вменяли самые что ни на есть живодёрские: пять тысяч йен за вполне себе обычную утку, доставляемую с виллы щедрого губернатора-птицевода.       — Вот сейчас совсем не смешно было! — не согласился Наруто и похолодел, когда селезень ревниво крякнул и чуть приблизился.       Акамару тут же навострил уши, а проклятая птица лишь ещё больше вытянула длинную шею, устремив свои черничные бусины глаз на беззащитную пугливую блондинку.       Наруто был готов прибегнуть к решительным и жёстким методам, вынося приговор оборзевшей утятине с голодной жаждой его задницы в глазах без предварительного слушания. А посему пихнул инквизитора в морде Акамару под хвост, требуя возмездия. Пёс команду понял, сходу кидаясь вперёд, разинув зубастую пасть.       Щёлкнули челюсти – полетели перья, прозвучал истошный, животрепещущий кряк, и был совершён ещё один акт наказания: щелбаном по длинному мокрому носу.       — Наруко! — возопила линия защиты, – Уток нельзя трогать, знаешь, какой штраф сдерут только за одну такую съеденную! — задыхаясь от возмущения, воскликнул Инузука, вовремя бросившийся тормозить своего цербера.       Подсудимой птице свезло: пёс ухватился за перья, выщипав клок. Сам же, взвинченный и раздосадованный селезень, ехидно фыркнув, независимо почапал к озеру, выкручивая своим куцым хвостом и так, и эдак.       — Да-да, Киба знает, сколько нынче обходиться собачий фуршет, — поддакнул Шино, но остался незамеченным.       — А мне кто моральную и... О! Материальную компенсацию выплатит?! — патетически восклицал Узумаки и обеспокоено схватился за свою пятую точку. — Из-за этой мутировавшей канарейки я лишилась своих лучших и счастливых штанов! Нет, вы посмотрите только! — всплеснул Наруто руками негодующе, прежде чем выпятить свой аппетитный, исщипанный селезнем-похабником, многострадальный филей на всеобщее обозрение.       Узумаковские округлости были румяны, сочны и жалобно подрагивали. Впрочем, выдавить слезу у друзей своим уязвленным положением Наруто не удалось. Поношенные широкие бриджи давно изжили себя и не выдержали экзамен на крепкость при стычке асфальта с ранимыми мягкими тканями. Через небольшие, разлезшиеся тонкими нитями, рваные дырочки, бросая вызов фантазии зрителей, просматривалась загорелая кожа, словно...       — Яблоко в карамели! Или нет, карамель в яблоке! — с подозрительным восторгом ухватился за сердце Инузука.       — Наруко-тян! — смутилась Хината.       Шино же своими ассоциациями не поделился, за что автор ему особо благодарен, ибо сгорел бы со стыда, описывая. Скажу лишь только, что глаза за тёмными стекляшками блестели, а в голову залез ещё один гениальный таракан.       Оценив ошалелый вид Кибы, зависшего Шино и красно-брусничную Хинату, Наруто попустил и наконец-то опустил вздёрнутый задок.       — Вот только не надо на меня так смотреть. Я же стесняюсь! — вдруг заявил он, скрестив стыдливо руки на груди и вытянув нижнюю губу, что выглядело оскорблёно, но не очень-то правдоподобно.       — Расслабь батоны, Узумаки, — первым махнул рукой Киба. — Ты не в моем вкусе. А у этого парня вообще одни членистоногие в голове, — кивок в сторону Абураме.       Абураме кивал в ответ. Инузука косил глазами на Хинату. Хьюго вздохнула:       — Побросаю Акамару фрисби, хватит с него пыток утками.       Печали, вдруг отразившейся на лице Инузуки, не было границ: он и ахнул, и помрачнел, и даже кисло шмыгнул носом, опустив скорбно глаза в пол.       — Действительно, я же не скромная брюнетка со спелым румянцем и завидными формами, — усмехнулся Наруто.       Киба встрепенулся, вытянулся и вмиг приосанился.       — Ты не видела что ли – я намекал!       Кому и чем именно намекал его друг, Наруто догадался не сразу.       Узумаковская Наруко в самом деле не производила привычного эффекта на Кибу, потому как в сердце всем известного собачника уже давно довлела влюбленность в Хьюго. Чего только не было в его арсенале подкатов и обольщений: занимательные беседы о крабах, романтические песни, исполненные под аккомпанемент стука ручек по парте, душещипательные истории о блохах, лишаях, глистах и прочих угрозах подстерегающих его четвероногих воспитанников, с которыми Инузуке героически приходится бороться. Также в этот список входило: джентльменское ношение сумок (причем не только Хьюго, предприимчивые Узумаки с Абураме легко вручали Самсону наших дней свои ноши) и, конечно же, пылкая стрельба глазами. Вот, кстати.       — Как в такого можно не влюбиться?! — запальчиво выкрикнул Киба, становясь в позу Аполлона.       — Ты серьезно думаешь, что косоглазие можно принять за флирт?       Киба хотел запротестовать, хотел разойтись тирадой о своих щепетильно спланированных стратегиях, схемах захвата Хьюго в тенета любви. Хотел высказать всё, что думает о иронии Наруко, и насколько она не права. Он даже угрожающе задрал указательный палец. А в итоге лишь обессилено выдохнул:       — Что вам, девушкам, вообще нужно?!       — Купон на месяц бесплатных завтраков в «Ичираку», — моментально выпалил Узумаки, скалясь подхалимски, надеясь, что ему тоже что-нибудь да перепадет.       — Точно, идея! Может...       — Думаю, это всё индивидуально очень, — быстро перебил его Шино, ловя на себе недоуменный взгляд, — сомневаюсь, что Хината придет в такой же восторг как Наруко.       — А что тогда?       Начали думать. Наруто всё вычитывал в памяти вывески известных ему забегаловок, Киба с благоговением на лице наблюдал за загибающимися пальцами: один, два, три-четыре, три, один.       — Не-а, лучше раменной, чем «Ичираку», ты не найдешь, — пожал плечами Узумаки, расправляя ладонь, в которой Инузука так и видел растворяющуюся, словно дым по ветру, надежду.       Абураме хотел было вмешаться, но его вряд ли бы послушали. Заведения помимо гастрономических вызвали смятение в душах этих двоих.       Акамару носился вдоль и вширь, шныряя за тарелкой по всему парку. Хината была прекрасна, в столь тусклую погоду она казалась кусочком солнца, таким согревающим и светлым. Разрумяненные щёки, невесомая улыбка, играющие на ветру плавным пологом волосы, она удивительна – открытая, мягкая, сильная. Она однокурсница, она друг, она помощник, она родственная душа и она же давняя зазноба сердца его. Разве можно её огорошить признанием прямо здесь? В старом, унылом парке, в окружении стольких людей?! Нужно всё продумать, всё подготовить, и она обязательно будет с ним, уверенно утверждал Киба. «Но позже», – понижая голос, добавлял после.       — Нахрена вообще выдумывать всякое? — не выдержав повисшей в воздухе розовой, раскисшей мнительностью, тишины, громобойно разорвал её Узумаки, вырывая Кибу из задумчивой неги мечтаний. — Прямо скажи!       — Критикует и критикует, критиканка чёртова! — взвился Инузука, начиная размахивать конвульсивно руками. – В тебе нет ни капли романтики!       — Ни романтики, ни цветов, ни хитрых конфет с коньяком. Только виски и жаркий секс, — осклабился Узумаки ехидно.       Рёв, который издал Инузука в следующую секунду, можно было сравнить разве что только с рёвом половозрелого тюленя.       — Тише-тише, не сочувствуй.       Стенания несчастного Кибы вызывали жутчайший диссонанс в сознании, доходя до осуждения привыкшего к прямолинейности Наруто. Эта его мнительность чертовски дразнила, её нельзя было проигнорировать и промолчать, не высказав своего несогласия хотя бы в такой несерьёзной форме.       В душе плыла зависть, разбавленная чувством неравности обстоятельств и единственным чистым желанием помочь.       Почему Киба не может сказать ей, что чувствует? Почему это вызывает сложности? Эти вопросы застряли в сознании и не находили ответа. Хотелось спросить напрямую, и Наруто спрашивал. Озвученное опасение оказаться безответным, без сомнений, являлось надуманным и не имело силы. Резвее не легче рискнуть и открыться? Даже будь ответ отрицательным – это лучше гаданий и растянувшейся на неопределенный срок надежды. К тому же у Кибы есть возможность сказать всё прямо, есть увесистый шанс на взаимность. И никто его не осудит, никто не станет насмехаться, никому не покажется это странным или предосудительным, и вообще скрывать гетеросексуальную влюблённость не имеет никакого смысла!       Насколько для них с Гаарой всё было бы проще, родись Наруто девушкой. Не было бы этих недомолвок, лжи, метаний. Предстать перед всеми самим собой, как есть: любить открыто, а не искать лазейки и, затаившись, ждать неведомого.       Теперешнее положение казалось безвыходным. Он сам согласился, сам принял на себя эту роль и теперь, дав слово, уже не станет жаловаться и проявлять капризы. Пусть так, пусть тяжело, пусть этот груз целиком ляжет на него – он вынесет все трудности и пройдёт этот путь до конца, к чему бы он его не привёл.       — Давай расскажи нам, как зависнешь с Гаарой в интиме на все каникулы, — кисло пробубнил Киба.       — И довести тебя до суицида от передоза зависти? — хохотнул Узумаки, услышав почудившийся у своего же уха утробный жабий квак. — О нет, мой милый друг, на эти зимние празднества я хочу посоревноваться с прошлыми чемпионами новогодних развлекух. Поэтому сейчас имеем не менее важную и даже более неотложную задачу: куда засунуть шесть бутылок абсента, чтобы обойти дряхлую таможню студгородка.

***

      Праздники в кругу семьи – непозволительная роскошь в клане Учих, это знает каждый состоящий в нем. И это закономерность номер один.       День был приятным, благоухающей уютом и особой атмосферой, созданной сосновыми благовониями и любящими руками хозяйки. Камин был распален, а окна открыты настежь. Зимнюю сказку никогда не удавалось воссоздать с точностью, погодные условия Конохи никогда не располагали снежным завирухам и сильным морозам.       — Уручи, подойди, пожалуйста, — в голосе хозяйки дома, будто звенели новогодние колокольчики, а уж когда Микото принималась петь, весь дом пропитывался сказочным и небывалым духом.       Пожилая круглобокая дама вышла к крыльцу, у которого, взобравшись на стремянку, в длинном красном кимоно, украшенном золотым драконом, копошилась Учиха, приводя фасад в угодный ей вид.       — Госпожа, если Вам не нравится, как мастера украсили дом – я сейчас же позвоню им, они тут же приедут, уверяю Вас! — видимо, женщине видеть свою хозяйку в работящем виде было неловко, и даже страшно, судя по тому, как высоко поднялись её брови.       — Ох, нет, Уручи, не стоит, — по-доброму засмеялась Микото. — Мы с Саске хотим больше огней, а здесь дело на пять минут, ты только подавай мне тётины, а я прикреплю. Саске слишком маленький.       Словно, чертёнок из табакерки, услышав своё имя, из-за огромного, раза в два превышающего его самого, кадомацу выпрыгивает самый младший Учиха, держа в руках немного потрёпанный красный бамбуковый фонарь.       — Я не маленький! — произносит он деловито, вытягивая спину и расправляя плечи.       — Прости-прости, конечно, ты уже взрослый, но тебе пока не хватает роста.       — Хватает! Если подпрыгну – дотянусь!       Упорству Саске можно позавидовать. Наблюдая сверху вниз, Микото становится зрителем заводной игры в кошки-мышки. Саске жадно вцепился в пурпурный шар, словно мышонок в ломоть божественного сыра, а неповоротливая домработница изо всех сил пытается поймать и отобрать казённое добро.       — Ох-ох, — тяжело вздыхает Уручи, хватаясь за спину. — Вызвали бы мастеров, так нет, решили угробить старую! Саске же величаво возводит над своей головой тётин с вшитым в него кандзи "успех". Но длится триумфальный поход вокруг поверженного недолго: трофей легко вырывают из рук ослеплённого победителя.       — Эй! — не потерпел такого отношения чемпион. — Отдай немедленно!       Круглое детское личико отражает умилительную серьезность, а требовательный тон теряется в тонких детских нотах. Даже грозно упёртые в бока руки, как это обычно делала мама, вычитывая за провинность, не производят на брата должного угрожающего эффекта, и тот улыбается, начиная бережно выпрямлять на новогоднем клубке подломанные косточки бамбука, как ни в чём ни бывало.       — Не дорос ещё, — проговаривает Итачи, ленивыми движениями ускользая от Саске, словно от неуклюжего щенка.       Итачи взрослый, Итачи пойдет уже пятнадцатый год, Итачи старше его на восемь лет, у него метр шестьдесят пять роста и ровный, уже даже не мальчишеский голос, на нём подобающее нынешнему дню тёмное с красными вставками кимоно. Он кажется воплощением старинного духа, одним из тех, кому поклоняются, верят и просят одобрения. Саске же, в домашних шортах и футболке, походит на того самого просителя, смотрящего снизу вверх, обожающе, но при этом слишком дерзко, с притязанием на титул.       — Я, между прочим, самый высокий в классе! — весомо заявляет самый младший из Учих, поуспокоившись, но всё ещё сердито поглядывая исподлобья на взявшегося помогать матери брата.       — Самый высокий? — на лице Итачи появилась задумчивость, на мгновение он даже закрывает глаза, а открыв, начинает тихо посмеиваться. — Я просто представил на минуту целый класс гномов. Может, стоило сделать небольшой спектакль в американском стиле про Санту? Это было бы довольно по-новогоднему! Ты был бы самым главным гномом, Ворчун – так, по-моему, звали самого вредного?       — Ты путаешь сказки, — важно поправляет Саске. — У Санты эльфы. Гномы были в «Белоснежке».       — Мой маленький глупый брат такой большой любитель сказок? — Итачи сверкнул лукаво глазами из-за поднятого вверх плеча в сторону Саске, поддерживая фонарь.       Осознав опрометчивость своих слов, Саске тут же захотелось откусить себе язык, который так и тянуло вновь вступить в спор ради спора.       — Нет, просто стыдно не знать того, что и ребёнок знает, — чуть погодя, отпарировал он, подумав, что промолчать ещё хуже: это равносильно признанию своего поражения.       — Да, ребёнок знает, — хмыкнул Итачи, предусмотрительно отдав три последних тётина Уручи.       Что знал сам Итачи, и знал наверняка, так это то, что его младший братец никогда не принимал поражение, поэтому, не имея терпения доказывать свою правоту словами, Саске бросался доводить её тумаками.       — Твой павлинистый вид сейчас пострадает!       Итачи всегда прав, всегда знает, чего ожидать от окружающих и как они отреагируют на то или иное его действие. Поэтому, когда брат запрыгнул на него, цепляясь за закорки, как маленькое шимпанзе, встряхнулся бодро, прежде чем понестись в дом, словно лихая лошадь.       И уже оттуда, сквозь распахнутые сёдзи, доносился весёлый смех обоих.       В свежую, шумную и не спящую ночь Саске тоже не смыкал глаз. Нет, он не приставал к Итачи с вопросами и не пытался увлечь его в очередную борьбу, не сидел над занудными книгами и не был в засаде на кухне, поджидая пока их брюзгливая домработница выйдет и ему удастся умыкнуть очередную плюшку.       Саске ждал. Ждал, в своей комнате, разместившись у самого окна. Сложив крест-накрест руки на неудобном выступе и уложив на них подбородок, он наблюдал за живым потоком людей, группами шагающих мимо дома. Они были настолько разными, что поражали сознание: здесь были традиционные японские кимоно, повседневные одежды, вечерние, но с восторгом Саске наблюдал переодетых в костюмы, идущих с карнавала необычайных людей-зверей. Драконы, тигры, богомолы, кицуне и тенгу. Там были боги и богини, там были правители, легендарные герои и неизвестные дикие существа. Продуманные до деталей костюмы и невероятно реалистичный грим. Это окно казалось окном в другую вселенную, в другой абсолютно отличный от нашего мир, но даже в том мире не было его отца.       Фугаку пропустил всё. Все веселья, все вкусности, все зрелища. Но ведь он не может пропустить подарки? Правда? Тем более, когда один подарок находится в ответственных детских ручках Саске, который, во что бы то ни стало поставил, себе цель вручить подарок лично в руки.       Дома в округе были увешаны фонарями, будто бусами толстая шея гадалки, они переливались, мигали и подмигивали золотистыми иероглифами. В небе урчали фейерверки, походя на экзотических рыбок, выныривающих из тёмной озёрной пучины. В руках по отглаженным бокам керамической чашки скачут световые зайцы, то огибая её по корпусу, то как бывалые знатоки прыжков с трамплина бесстрашно срывались внутрь.       Входная дверь, громко проехавшись по рейкам, грохнула, предупреждая о приходе главы семейства и его не столь радостном настрое. Саске насторожился и аккуратно продвинулся со своей комнаты в коридор, по-шпионски выглядывая из-за угла.       Как он мог проглядеть и не заметить отца из своего окна? Возможно. тот опять поставил машину на заднем дворе и скрытно дошёл через энгаву.       Над Фугаку хлопотала мать, принимая его портфель и запыленный днём пиджак. Отец был не в настроении, и Саске сомневался. Почему-то в такой день, казалось, и отец должен был проникнуться духом праздника и снять с себя извечные путы официальности.       Сжимая в руках холодящую ладонь чашку, хотелось как можно скорее вручить её получателю и уйти. Не получится того облитого радостью семейного вечера. С таким отцом нет. Саске уже сделал шаг на осветлённую лампой территорию, когда услышал тихий шёпот матери:       — Тебя Саске так ждал, он в своей комнате, хотел первым подарить подарок в этом году.       Маленький Учиха вернулся на прежнюю позицию, напряжённо затаившись.       — Неужели ты думаешь, что после тяжелого корпоративного вечера с проклятыми китайцами мне захочется терпеть его бредовый лепет и бестолковые подарки?       — Это не займет много времени, — начала уговаривать мужа Микото. — Он только отдаст тебе подарок, и всё. Саске этого очень ждет, сидит у окна и не двинется – тебя выглядывает.       — У окна? Не хватало ещё, чтобы заразу подхватил, от него вечно одни проблемы. Иди, уложи его и позови ко мне Итачи. Я буду у себя.       Микото натужно выдохнула, будто стараясь привести нервы в порядок, и маловыразительным голосом произнесла:       — Итачи спит.       Отец, отправившийся уже к своему кабинету, не оборачиваясь, не терпящим отказа тоном приказал:       — Значит разбуди.       Мама не сказала ни слова, лишь только вздрогнула от хлопнувшей в глубине дома двери и смирно поджала губы, проглатывая застрявшее в горле несогласие.       Саске продолжал стоять за углом, напоминая теневую пустышку, которая развеется без следа, стоит только погасить полностью свет. Горечь досады забралась под кожу и невыносимо съедала что-то очень важное, хрупкое и чересчур наивное.       — Ой, — воскликнула Микото, пошатнувшись, не заметив за поворотом сына. — Ты почему здесь? — тепло поинтересовалась она, ласково коснувшись холодной рукой плеча Саске.       Теплота и холод смешавшиеся воедино породили в душе какую-то странную, до сих пор незнакомую раздраженность. Сложно сказать, было ли дело действительно в этом, но Саске не смог побороть себя, довольно брезгливо сбросив руку матери с плеча и ядовито подняв на неё глаза.       — Я – проблема? — дрогнувшим, но сдержанным от вскрика голосом прорычал Учиха, становясь похожим на затравленного волчонка.       — Нет, что ты... — от его слов Микото побледнела, словно призрак.       Она потянулась к сыну, желая как-то приободрить, показать, что вовсе он не проблема, а желанный и очень любимый ребёнок.       Но Саске буквально выскользнул из её рук, словно скользкий кусок льда идущего под воду крошащегося айсберга.       — Саске, — позвала она сына у закрытой двери в его комнату.       Но ей никто не ответил.       — Я люблю тебя, знай это.       С улицы в наставшей внезапно потусторонней тишине раздался звонкий звук разбивающегося, наверное, детства. И едва уловимый шёпот: «Ненавижу».

***

      Обычный рейсовый самолет взлетает на девять тысяч метров от земли. Чартерный. В большие праздники он взбирался на одиннадцать тысяч метров, набирая максимальную для себя скорость.       Ровно в полночь в салоне прозвучал приветствующий голос пилота, и стюардесса разнесла всем по бокалу шампанского.       Наступившая оживлённость пассажиров Саске не нравилась и, даже более того, раздражала. Уставший и путанный сон сбежал с борта самолета и обещал вернуться не раньше прибытия домой, а это было чуть больше, чем четыре часа с учётом времени на дорогу от аэропорта по пробкам, созданным беснующимися горожанами.       От радости в салоне хотелось уйти, она давила своей придуманной на пустом месте важностью. Ведь этот день был таким же, как и все прочие, таким же рутинным и незначимым. Отведя глаза к иллюминатору, в прожжённой огнями мгле виднелись искристые пучки фейерверков, и на этот раз они были похожи всего лишь на рассыпающуюся пыль остывающего пороха.