Снег

Сколько я себя помню, в этом жестоком краю всегда шёл снег. Белый, чистый, нетронутый. Бесконечный. Не прекращающийся ни на мгновение. Постепенно он стал для меня таким же привычным, как воздух. Нет ничего, кроме снега. Это прочно закрепилось в моём сознании. Что бы завтра ни произошло, я знал, что будет идти снег, и послезавтра будет идти снег, и послепослезавтра тоже будет идти снег. Вот вы же уверены, что на следующий день воздух не исчезнет? Мне не было дела до того, откуда он берётся. Каждый день возникало множество куда более важных проблем. За жизнь приходилось цепляться. Это тоже стало привычным. Рассказывали, что предки пришли в эти места очень давно. Почему? Кто-то утверждал, что им обещали землю сказочных богатств, а они получили снежную пустыню и потерялись в ней. Кто-то уверял, что снег был ниспослан кем-то как наказание. В общем, сто… или пятьдесят… или тридцать лет назад я отбился от своих. Мы совершали дневной переход в поисках более удобной стоянки. Началась бешеная метель. Ветер больно хлестал. Толстые шкуры саввагродов, слоями надетые на тело, не спасали. Видимость нулевая. Только снег и тёмные силуэты соплеменников. Я медленно перебирался через глубокие сугробы. Одежда проиндевела насквозь. Холод пробирался в меня. Руки дрожали, я не ощущал пальцев. Казалось, что они распухли до невероятных размеров. Меховой ворот пропитался слюной, которая тоже замёрзла. Ву-у! Ву-у! Ветер завывал и швырял хлопья снега в открытую часть покрасневшего лица. Из воспалённого носа, готового отвалиться, обильно текла мерзкая жидкость, тут же леденевшая. Ещё чуть-чуть. И меня ждут тёплый огонь и рассказы у костра. Я думал об этом и смотрел только себе под ноги. И, подняв однажды голову, обнаружил, что совсем не вижу своих. Только суровый немилосердный снег. В это мгновение на меня нахлынуло странное чувство. В груди нарастала тревога - детская боязнь потеряться. Я решил не отчаиваться и продолжил путь. Я мчался через сугробы, но так и не нашел никого. Ноги подкосились. Сердце замерло в груди. Выкрикивая имена соплеменников, из последних сил ринулся в другую сторону. Однако мои возгласы глушил снег. Он залетал в рот и превращался во влагу. Приходилось постоянно выплёвывать её. Я и не надеялся искать следы, они мгновенно заметались. Я остановился и начал кричать. Никого. Я упал на колени и зарыдал. Голос совсем охрип, я захлёбывался слезами и кашлял. Слёзы превращались в лёд на щеках, и от этого делалось ещё больнее. Вновь заорал. Однако это была не самая умная мысль. Здесь был только снег – снег позади и снег впереди. Я чувствовал себя отвратительно. Меня тошнило и знобило, да и к тому же случившееся висело непомерной тяжестью на сердце. Подступала рвота. Я изгадил белоснежный покров и отвернулся. Я рухнул лицом в холодный глубокий сугроб. Сил хватило только на то, чтобы перевернуться, вырыть небольшую ямку и зарыться снегом так, чтобы я мог дышать. Плакал, потому что понимал, что до завтрашнего дня уже не дожить. Вспоминал своё детство, своих соплеменников и представлял, как бы всё было, если бы судьба повернулась ко мне лицом. Замёрзшее тело достанется гваббервотам, они накормят своих уродливых детёнышей лакомым мясом. Почему они должны выживать, а я нет? Я лежал в сугробе и чувствовал, что постепенно коченею, что толстый слой снега не согревает меня. Смерть в снежной пустыне забирает тех, кто ей попадается. Веки налились тяжестью. Несколько раз отчаянно пытался встать. Ничего не получалось. В конце концов, успокоился. Говорят, умирать не больно. От этой мысли меня чуть не стошнило ещё раз. Но сил не хватило даже на это. Я закрыл глаза и отдался судьбе. В ушах ещё некоторое время завывал ветер, а потом всё померкло. Перед глазами замаячило нечто новое. Я сидел у костра. Со всеми погибшими людьми из моего племени. Здесь были и знакомые лица. Лица, которые я видел в младенчестве, и лица, которых не видел никогда. Шёл снег. Но снег не морозный, а согревающий. Я не нуждался в тёплой одежде. Я присел у костра, который горел под тентом из кожи саввагрода. Один из них вытащил семиструнный инструмент и начал наигрывать несложную мелодию. Все запели, и хор этот сливался в единый монотонный голос. Костёр горел всё ярче, а на лицах людей мелькала радость. Как только песня закончилась, все повернулись ко мне: - Ну и зачем ты здесь? Я пожал плечами и сказал, что я, видимо, умер. Они удивились и сказали: - Но раз ты мёртв, почему ты видишь этот сон? Я не знал, что ответить на это. Они махнули мне на прощание. Картинка медленно начала растворяться. Всё потонуло в белом бесконечном снегу. Я ощутил, что задыхаюсь, и начал барахтаться. И увидел серое небо. И падающие сверху хлопья снега. Поднял голову и ощутил боль. Боль? Сон закончился, и началась реальность. Каким-то чудом я спасся. Я не замёрз, и мучительная смерть прошла стороной. Наверное, всё потому, что я оказался погребённым под глубоким слоем снега и впал в странное состояние. Это помогло выжить. Метель прекратилась. Снег падал медленно, спокойно. Я находился посреди бесконечного пространства с буграми, холмами и впадинами. Бесполезно было искать соплеменников, они ушли далеко. Очень далеко. Душу гнуло от осознания того, что я вряд ли их увижу ещё раз. Неподготовленный к одиночной жизни, я остался отрезанным от еды и общества людей. Сдерживался, как мог, но всё же зарыдал. Мне было стыдно и страшно. И больно. Болели суставы, болели отмороженные руки и ноги, болела спина. Почему никто не может прийти и забрать меня? Я поднялся и пошёл. Пошёл, сам не зная куда и зачем, утирая на ходу слёзы. Я валился в сугроб лицом, когда отказывали ноги, полз, отдыхал, вновь вставал и брёл дальше. Каждый шаг пронизывала жуткая боль. Где я теперь? Кому я нужен? Куда идти? Зачем вообще куда-то идти? Говорят, умирать не больно. Хотелось упасть и оставить этот мир, однако я всё шёл и шел. Не потому, что испытывал прилив героических чувств. Просто хотел жить. Эта жажда превышала всё. Она заглушала начинавший урчать желудок и голос рассудка. Я знал, что умру, но искренне не верил в это. Идти, пока хорошая погода давала шанс. Лечь – значит умереть. "Снег всегда возьмёт своё", - говорила мать. Я начинал осознавать, что это действительно так. Снег рассчитывал забрать меня. Но прежде хотел поиграть. Давай! Я был готов на любые игры. В этом было какое-то странное животное удовольствие. Удовольствие жить. Хотя бы испытывая боль и страх. Тепло моего тела вынуждало толстые шкуры постепенно оттаивать. Пока все было в порядке, но я знал, что скоро всё будет хуже. Гораздо хуже. Будет мерзко, если я не найду что поесть. Вот только у меня не было ни единой мысли, как это сделать. Костяной кинжал я потерял накануне перехода. Помню, что за это меня сильно выпороли. Ноги начинали уставать: они ныли и дрожали. Я устал передвигать их в сугробах, доходивших до пояса. Я всё чаще падал. Приходилось подниматься, стонать и идти дальше. Мои соплеменники за тёплым костром, наверное, уже поминали меня. Я знал, что они не отправятся на поиски. Мало кто выживал в такую метель, отбившись от других, без еды и воды. Точнее сказать, никто не выживал. Когда остаёшься один, тебя охватывает чувство страшной паники. И это чувство высасывает из тебя силы, как гваббервот высасывает кровь из мертвеца. Ты чувствуешь, что всё безнадёжно. И это всё, вместе с голодом и холодом, делает твои шансы выжить очень маленькими. Они считают меня мёртвым. Если бы я только следил за дорогой! Хотелось, чтобы порывами снега меня принесло к тёплому костру племени. Хотелось бегать по снегу так же быстро, как орваллаблак. Но я оставался человеком, а жестокая реальность оставалась реальностью. Снег. Холод. Голод. Страх. Безнадёжность. Я начал с аппетитом поглядывать на собственную руку, спрятанную под толстыми шкурами. Представлял себе, как откусываю по кусочку пальцы, как жую их, как во рту разливается прелестный вкус мяса… И поспешно отгонял от себя эти назойливые размышления. Утешал себя тем, что все звери бежали от ужасной метели и вскоре я наткнусь на их следы. Но время шло, а следов всё не появлялось. Одно и то же – белая пустыня. Пришлось заночевать в этих условиях. На следующий день с радостью обнаружил, что жив. Мне это подсказал чудовищный голод. Такого я ещё никогда не испытывал. Внутри ныло, скрипело, журчало и скручивалось. Конечности с огромным трудом поднимались. Но нужно было идти. Второй день уже клонился к середине. Это было мучительно. Живот болел. Изо рта текли слюни. Все мысли только о еде. Только о еде, ни о чём другом. Я представлял себе блюда разнообразных видов. Я был согласен съесть что угодно, лишь бы это было едой. И от этих мыслей мне становилось ещё голоднее. Между тем ветер усиливался. Сначала это было не так заметно, но вскоре поток воздуха стал усиливаться с каждым новым дуновением. Снегу надоели игры со мной. Он решил, наконец, взять своё. Вновь заиграл страх. Тревога разжигалась всё больше и больше. Она сжимала мою голову в тиски, заставляла напряжённо думать. Зачем я столько шёл? Зачем идти сейчас? Можно просто умереть. Это будет ещё больнее. Какая разница? Ты всё равно умрёшь через день или два. Быть может, появится шанс... Какие могут быть шансы? Я не знаю. Я хочу жить. Мне казалось, что всё напрасно. Я не в силах ничего изменить… Я содрогнулся. Не в силах ничего изменить. Всплывали какие-то странные образы. Песни. Чей-то вой. Небо почернело, а затем снова приняло привычный цвет. Снег взорвался миллионами красок. Взгляд затуманился. Ноги нашли преграду. Я грохнулся оземь. Голова погрузилась в снег. Снег всегда возьмёт своё. Cудьба пожалела меня. Я понял, что споткнулся о мёртвого барбаввака. Это было шестиногое, рогатое, низкое, округлое животное с маленькими круглыми глазками и атрофированными рогами. Наверное, отбился от стада. Но было не до этого. Все мысли мигом вылетели из головы. Еда! Я с невиданной энергией набросился на труп. Мои непослушные пальцы разорвали мягкую податливую шкуру. Я отделил её от тела и принялся пожирать сырое, кровавое, замороженное мясо. Зубы дрожали. Я не чувствовал отвращения. Я вообще ничего не испытывал. Я был животным в тот миг. Падальщиком. Трупоедом. Безумным голодранцем. И мысли в голове проносились какие-то животные, бессловесные. Я жадно глотал жирное мясо. Оно казалось мне самым вкусным на свете. Утолив голод, я отделил от мяса крепкую берцовую кость. Затем отломил от замёрзшего мяса несколько кусков. Завернул их в шкуру животного. Затянул узелок и повесил его на кость, которую перекинул через плечо. Забрал рога, из которых можно было высечь огонь. Правда, для того, чтобы он горел, требовалась кожа саввагрода, которую необходимо подстелить под огонь и подвесить над ним. А ещё у меня не имелось самого главного. Жира саввагрода. Дабы огонь горел. Ну, по правде говоря, от мяса тоже бы не отказался. Полезное животное. Оставалось только одно – найти саввагрода и убить. В этом и была проблема. Ещё бы. Монстр высотой в три человеческих роста, с мощными ногами-ластами и десятью пар острых рогов. Чтобы прикончить это здоровое животное, нередко объединялись несколько племен. Шкуры, кожа и кости передавались из поколения в поколение. Потеря этих предметов – великая трагедия. Хотя, если это трагедия, как назвать то, что случилось со мной?