Tears for Fears

Пробуждение Сэма оказалось на редкость приятным. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, старательно делая вид, что чужих манипуляций не замечает. Холден, воспользовавшись случаем, которого давным-давно на их долю не выпадало, решил получить компенсацию в многократном размере, потому сейчас, осторожно отведя волосы от шеи кузена, касался её губами, не оставляя следов, способных натолкнуть на своеобразные мысли, породив лишние подозрения со стороны окружающих. Независимо от того, останутся на коже тёмные пятнышки или же нет, действие было приятным. Крамер знал, что Шеппард давно не спит, лишь из вредности продолжает делать вид, будто всё ещё пребывает в объятиях Морфея. Холден скользнул губами по щеке кузена, вновь вернулся к шее, провёл по ней кончиком языка, скользя вверх, к линии подбородка. – Ещё немного, и я поверю, что меня за время сна обмазали чем-то вкусным, потому тебе так нравится меня облизывать, – тихо усмехнулся Сэм. – Но, кажется, меня ничем не обмазывали, потому... – Ты вкусный сам по себе, и мне этого очень не хватало, – ответил Крамер, заставив кузена повернуться лицом. Прихватил губы лёгким поцелуем, удовлетворённо хмыкнул, почувствовав, как Шеппард обнимает его за шею, прижимается ближе, давая понять, что, в принципе, ему тоже не хватало. Вроде бы они прекрасно обходились без секса, пока находились под одной крышей с Урсулой, но стоило оказаться в одиночестве, как вожделение вновь прорвалось наружу, и они, сняв два номера, банально выбросили деньги на ветер. Второй им не понадобился, однако, никому об этом знать не следовало. Пусть фамилии у кузенов были разные, но возможность столкнуться здесь с кем-то из знакомых к нулю не стремилась. Родной город Сэма всё-таки. Рано или поздно можно наткнуться на соседей, бывших одноклассников или учителей. Мало ли... В общем-то, риск – это благородно, но иногда стоит перестраховаться. Странное дело. Почему секс без любви возможен, а любовь без секса – нет? Шеппард нечасто задумывался о подобном, но прошлым вечером такая мысль в голове промелькнула. Он столько раз убеждал себя в том, что им вовсе не обязательно с Холденом просыпаться в одной постели, но как только появилась возможность, моментально на кузена запрыгнул, попутно отмечая, насколько изголодался по такой вот близости. По его отчаянным поцелуям, когда они вполне могут проявить в своих действиях больше страсти, а не только соприкасаться губами, моментально отстраняясь друг от друга, чтобы потом не попасться на глаза Урсуле. Вряд ли, увидев их с припухшими губами, она легкомысленно отмахнётся, скажет, что дело житейское, после чего поставит перед обоими тарелки с завтраком и пожелает приятного аппетита. Конечно, она может убедить себя, будто ничего не видела, всё – обман зрения, но рано или поздно вулкан проснётся. Сэму хотелось отложить этот момент на длительное время, потому сейчас он держал рот на замке, кузена не провоцировал, нарочно к нему не цеплялся, когда поблизости находилась мать и тётка в одном лице, отложив решительные действия для более подходящего момента. Вчерашняя ночь как раз таковым и являлась. Первоначальная цель поездки кардинально отличалась от итога. Шеппард понимал это, но не хотел прерываться и прямо сейчас начинать серьёзный разговор. Страхи его никуда не исчезли, терять Холдена не хотелось, а после признания в перспективе маячила неизвестность. У него самого возникали при мысли о чистосердечном признании противоречивые чувства. Притом, что себя Сэм считал более наглым и беспринципным в сравнении с Крамером, итог рисовался неутешительный. Он может попробовать обо всём рассказать, но чем тогда обернётся данная выходка? Что скажет Холден? Поделится он своими знаниями с Урсулой, или секрет одного брата станет их общим достоянием, но кроме них двоих никто ничего не узнает? «Я не хочу, чтобы он от меня отворачивался». Единственная чётко оформленная мысль из всех, что приходили Шеппарду на ум. В объятиях Крамера осознание становилось в разы ярче, нежели в период, когда они держали дистанцию, играя исключительно в братскую любовь, стараясь не выдать истинные чувства ни словом, ни жестом. – Холден, – тихо выдохнул Сэм. – Что? – губы коснулись скулы, спустились к подбородку, чуть сжали его зубами, заставив Шеппарда запрокинуть голову. Он хотел бы ответить на поставленный вопрос, но сформулировать дельную мысль получалось с большим трудом. Сэм понимал, что это не самое умное решение – стараться продумать в мелочах архиважную речь, когда тебя целуют, облизывают, гладят и методично сводят с ума всеми возможными способами. – Ничего, – усмехнулся Шеппард, осторожно проводя ладонью по спине Крамера. Потянулся к нему за очередным поцелуем, одновременно радуясь и страшась тому, что утро началось на позитивной ноте. Говорят, что оно определяет эмоциональное наполнение всего дня. Если утро было мерзким, то до самого вечера неприятности на голову будут сыпаться. Если утро получилось шикарным, то... Вот тут всё относительно. Сегодня вечером они уезжают обратно, зимние каникулы закончились, им снова надо возвращаться к привычному ритму жизни, школе и прочим неприятностям. И откладывать признание дальше просто некуда. Конечно, можно хранить тайну до последнего момента, постараться обо всём забыть и никогда не предаваться воспоминаниям. В определённые моменты этот вариант казался оптимальным решением, способным помочь, но потом Сэм смотрел правде в глаза и понимал, что молчание – не выход. Он должен поделиться мыслями с кузеном. Ночные кошмары должны остаться в прошлом, как бы сильно им не хотелось задержаться в настоящем. За время пребывания в родном городе призраки будто бы активизировались, и Шеппард дважды видел во сне отца. Тот вновь тянул к нему горящие руки, пытался ухватить и утащить за собой. Сэм не убегал, продолжая стоять на месте и безмолвно наблюдать за происходящим. «Сделай одолжение. Сдохни». Зрелище было то ещё. Удивительно, как он во сне воплем не задохнулся. Хотя... Он и в реальности не кричал, лишь развернулся, одарив горящее строение напоследок равнодушным взглядом, ушёл. Постарался уверить себя в том, что ничего не было. Какое-то время даже радовался и чувствовал себя счастливым, поскольку мучения закончились. Ричард Шеппард благополучно отошёл в мир иной и наверняка сейчас продолжает поджариваться в аду. Сэм старался уделять подобным размышлениям как можно меньше своего времени, но, когда накатывало приливами, он ничего не мог с собой поделать. Если раньше Шеппарду казалось, что смерть отца принесла с собой освобождение, то теперь в этом появились большие сомнения. Стоило признать, что отец в жизни Сэма всегда играл большую роль. Неудивительно. Вспоминая его историю, легко понять, что повлияло на формирование характера. Мать уехала, не озаботившись дальнейшей судьбой, за воспитание взялся Ричард. Педагогических задатков у него не было вообще, потому неудивительно, что методика воспитания хромала на обе ноги, недовольство происходящим сквозило в каждом слове, в каждом жесте. По сути, он мог сдать ребёнка в приют и не возлагать на себя ответственность. Он бы так и сделал, если бы не ряд нюансов. Наиболее весомым аргументом оставались, что неудивительно, деньги. Избавься Дик от ребёнка, иссяк бы поток денежных поступлений. Он не отдавал Сэма сестре или родителям, он предпочитал играть на их чувствах, искусно манипулируя родственниками. Несмотря на обильные возлияния, мозг его ещё не атрофировался окончательно, иногда в нём созревали относительно гениальные идеи. Во всяком случае, выворачивать истории в свою пользу Ричард умел. Он прекрасно знал, что, отпустив сына, потеряет влияние на родственников. Денежные вливания моментально прекратятся, кроме того, исчезнет объект, на котором можно без проблем вымещать собственное недовольство. Частично любовь Сэма к одежде с длинным рукавом объяснялась именно периодом жизни с отцом. Правда, в тот момент это было не любовью, а необходимостью, чтобы маскировать синяки на руках. На Шеппарда особо никто из одноклассников внимания не обращал, но учителя могли заметить и прицепиться со своей жалостью. Вроде бы, в этом был выход из опостылевшего положения. Скажи правду о себе, поведай миру, добейся лишения родительских прав. Сэм этого не сделал, как и большинство тех, кто вынужден терпеть домашнее насилие. Стыдно, противно и даже немного гадко от осознания, что все узнают правду. Сейчас он просто молчаливый чудик в кардигане, сидящий за последней партой, а завтра – сомнительного качества знаменитость. Тот парень, которого бьёт отец. Жалость, притворная жалость отовсюду. Какая мерзость, на самом-то деле. По большей части Шеппард старался уйти от воспоминаний, однако одиночество избавлению не способствовало. Появление в его жизни Холдена позволило иначе посмотреть на ситуацию и, что удивительно, не так остро воспринимать происходящее. Что примечательно, рядом с другими людьми такого не происходило. Честер вроде был влюблён в него. Временами Сэму казалось, что он чувствует некую симпатию в ответ, но той симпатии оказалось недостаточно. Урсула окружала племянника заботой, впечатления от этого тоже должны были перебить иные, оставшиеся от общения с отцом. Итог оказался тем же. Шеппарду чего-то недоставало. Золотую середину он нашёл в Холдене. Все те ипостаси, о которых говорилось выше. Брат, собеседник, друг, любовник. Ему нужен был человек, умело сочетающий в себе все качества. В последний день пребывания здесь к завтраку они не спустились, заказав еду в номер. Сэм, привыкший к вечной упорядоченности и аристократическим манерам, как ему казалось, сперва идею воспринял без особого восторга, но, как выяснилось, аппетит приходит во время еды. И не только в прямом смысле этого выражения. В переносном – тоже. Он не надел в очередной раз свою рубашку и жилетку. Он вообще ничего не надел, потому сидел, закутавшись в простыню. Откинь её в сторону, ничего, кроме обнажённого тела не останется. Единственная одежда – лак на ногтях и совсем немного парфюма на волосах. К моменту, когда появился завтрак, Шеппард успел немного поработать над внешним видом, причесался нормально, а не просто провёл ладонью по волосам, приглаживая торчащие патлы. Ему не хотелось выглядеть страшным. Особенно на фоне Холдена. Проведя некую ревизию, Сэм с удивлением обнаружил, что на шее у него остался один засос. Похоже, в ближайшее время придётся конфисковать пару шарфов у Крамера и ходить, скрывая тёмное пятнышко. С одной стороны Шеппард злился, с другой понимал, что ему приятно. Чем приятно, пока не разобрался, но всё же пару раз провёл по потемневшей коже пальцем и ухмыльнулся. Было бы куда хуже, останься такая отметина у Холдена. Рыжие от природы люди с их молочной кожей. У Сэма не было дикого багрового синяка на шее, будто до неё дорвался одержимый маньяк и долго, со вкусом издевался над жертвой. Если он не потеряет бдительность, то никто ничего не увидит и не узнает. Всего-то переждать пару дней. Даже водолазку надевать не обязательно. Его со спины никто не обнимает, только Крамер. Это его эксклюзивное право. Особая привилегия. Вплотную занявшись завтраком, Шеппард размышлял о книге, которую ему когда-то настойчиво советовал школьный психолог. Сэм к нему ходить отказывался, понимая, что в итоге всё равно ничего нового не узнает. Его прогонят по давно известным истинам, посоветуют обратиться в службу помощи жертв домашнего насилия, в плане общения с одноклассниками предложат быть общительным, открытым, больше улыбаться и не ходить с вечно хмурым лицом. Несмотря на нежелание Шеппарда посещать психолога, школьная дама его в покое не оставляла. Им было по пути, потому она старалась по мере возможности провожать подопечного домой, заводя изначально беседы на отвлечённые темы, незаметно, как ей казалось, подбираясь к основной цели. Она надеялась, что однажды Сэм изменит отношение к жизни. Он послушно кивал, слушая заученные доводы, и понимал, что психологи навсегда останутся в его представлении людьми чрезвычайно странными. При всём желании понять их он не способен. Однако нельзя сказать, что общение с ней пришло для Шеппарда бесследно. Пожалуй, именно эти разговоры стали толчком к смене имиджа и попыткам, если не пробиться в высший эшелон, то хотя бы избавиться от ярлыка тени, что старательно лепили ему на лоб окружающие. Контроль над эмоциями можно было отнести к переменам, спровоцированным появлением этой женщины в его жизни. Сэм не представлял, как долго сможет прятаться за маской, примеряя на себя образ грустного клоуна, которому отчаянно хочется зарыдать, но вопреки всему он растягивает губы в улыбке. Ему казалось, что роль неоднократно отрепетирована и отыграна на «отлично». Больше ни один человек не вмешается в его жизнь, не заставит изменить отношение к ней, однако, присутствие поблизости Холдена стремительно ломало его планы, заставляя меняться под влиянием ситуации. В очередной раз. Теперь, когда для размышлений оказалось отведено приличное количество времени, Шеппард частично разобрался в себе, обнаружил истинный повод для ненависти и отторжения. Крамер как-то признался, что его собственное поведение в момент встречи объяснялся набором эмоций и чувств. Однако доминирующими неизменно оставались ревность и страх. Холдену казалось, что кузен отбирает у него любовь матери. Страх, кстати, тоже обоснован. Более чем. Непросто признать, что человек, которого привели к тебе в дом, показали, поведали о его тяжелой судьбе и которого попросили принять, как родного брата, внезапно пробуждает чувства куда более сложные. Желание, конечно, на первом этапе превалировало. С этим и Сэм не стал бы спорить. Спроси у него кто-нибудь, какого типа чувства он питал к Крамеру на раннем этапе знакомства, он честно признался бы, что здесь нет любви. Больше всего сексуального влечения, за ним симпатия, за ним ещё что-то. Возможно, осознание родственной связи, моментально сворачивающей предыдущие пункты, заставляющие на время позабыть и перестать думать о невозможном. Неправильном. Отвратительном. Да-да, он аморален. Он помнит об этом. Никогда не забывал. Мысли о соблазнении Холдена, закравшиеся в голову после происшествия с соком, ныне представали перед ним в ином свете. Он рассматривал их под другим углом, не прикрываясь мелкими обидами и сожалением о погубленном эссе. Стоило признать, что ему изначально этого хотелось. Месть стала движущей силой, но не решающей. Просто признаться себе, произнести вслух подобные слова оказалось легче именно при раскладе завуалированном, с подменой понятий. Когда чёрное становится белым, белое – чёрным. Ненависть оборачивается любовью, и такой остаётся. Обратно меняться ей уже не нужно, потому что получившийся расклад идеален. У Шеппарда не получилось бы моментально признаться в том, что он с ума сходит, когда видит в пределах досягаемости родственника, тем более, это слово он ненавидел до дрожи. Наследие отца. После Ричарда данное понятие вызывало исключительно отрицательные ассоциации. Наверное, внутренние метания нашли отражение на лице. Крамер подался немного вперёд, осторожно коснувшись пальцами подбородка и заставляя Сэма немного его приподнять. Шеппард посмотрел на кузена. Нет, момент откровенного разговора страшил. Сэм боялся верить людям, не желал открывать им душу. С Холденом у них как раз такого типа отношения сложились. Пусть недолго, всего лишь пару-тройку недель, но Шеппард чувствовал: ничего лучше в его жизни уже не случится. Для него эти отношения – идеал. Если он не конченый идиот, он обязательно постарается их сохранить. Прежде всего, уничтожит недосказанность и признается в более страшных деяниях. Он боялся говорить, что письма – его рук дело, хоть это было не так уж ужасно. Что сказать о происшествии с отцом? Здесь ведь не безобидная игра, и на кону стояла человеческая жизнь, а он поступил так, как поступил. Ничтожество. Маленькая лицемерная мразь. Отец именовал его так. Слова, кажется, стали пророческими. – Тебя что-то беспокоит? – спросил Холден. Он не первый день наблюдал за кузеном. Видел, что тот, как на иголках. Конечно, нервозность можно было списать на размышления о типе их отношений, но Крамер эту мысль отметал, считая нежизнеспособной. Они сотни раз всё обсудили, выверили, разложили по полочкам. Сэм рассуждал вполне здраво, истерик не устраивал, по полу не катался, головой о стены не бился. Он принимал всё, как есть. Им хочется быть вместе, и они будут. Это решение казалось настолько обдуманным и выверенным до мелочей, что ещё один приступ самоуничижения и попыток обвинить в чём-то был глупостью несусветной. Уж в чём, а в глупости Холден кузена никогда не уличал. Напротив, в нём было много хитрости, изворотливости и умения приспосабливаться, выходя из ситуации победителем. Он был сильнее, чем казалось на первый взгляд. Прежний имидж основательно туманил мозги, затмевая истинное лицо. Теперь Крамер видел настоящего Шеппарда, и готов был утверждать, что новая личность импонирует ему сильнее. Не женственные тряпки, а вполне стильная одежда, хоть и не похожа на повседневные прикиды большинства школьников. Аромат с доминирующей розой, которым Сэм обливался раньше, теперь сменился сдержанным. Шеппард не использовал тот парфюм в повседневной жизни, отложив его в сторону. Если очень хотелось, он просто распылял немного в воздухе, наслаждаясь. Сэм более не извращался над голосом, придавая ему манерности и выступая в качестве дикого раздражителя. Он не красил лицо, поскольку не нуждался в маске, способной скрыть настоящие переживания. Шеппард хотел, чтобы его видели настоящим. Ему надоело прятаться. – Немного, – признался он, наслаждаясь прикосновением ладони к своему лицу. Мимолётная ласка. Ощущение взаимодействия хотелось продлить. Сэм едва сдержал тяжёлый вздох, когда рука исчезла, и Холден принялся за свой напиток. – С чем связаны переживания? – С целью поездки. Крамер вскинул бровь, удивившись. Конечно, в момент, когда Шеппард только-только предложил поехать сюда, Холден тоже испытал нечто, схожее с недоумением. Ему казалось, что любой человек, однажды сбежавший из места, которое ему неприятно, обратно вернуться не пожелает. Однако Сэм выдвинул в качестве конечной остановки город, где прошли не самые счастливые моменты его жизни. Это немного отдавало моральным мазохизмом. Крамер всё ждал, когда ему поведают истинную причину поездки, но Шеппард на откровенный разговор в процессе общения ни разу не вывернул. Они гуляли по городу, набирались впечатлений, как рядовые туристы, разве что не останавливались фотографироваться у каждого столба. Временами мелькало подозрение, что кузен надеется заменить неприятные впечатления иными. От этой идеи Холден тоже отказался. Может, у него не имелось знакомых психологов, способных открыть глаза на происходящее и подсказать мотивы чужого поведения, но в наблюдательности Крамеру сложно было отказать. Кортни Джеггинс частично не ошиблась в характеристике, данной Холдену. В плане чувств он частенько оставался бревном, но только в тех случаях, когда личность другого человека, как следствие, его проблемы, Крамера не волновали. О кузене он в подобном ключе отозваться не мог. За Сэмом он внимательно наблюдал, отмечая попутно нервозность. Шеппард старался вести себя в обычной, присущей ему одному манере, но, когда Холден отворачивался, на лице его отражалась тоска. Он хмурился и кусал губы, словно собирался что-то сказать, но духу не хватало. Какая страшная тайна может быть у восемнадцатилетнего парня? Какие страхи он скрывает от окружающих, не имея возможности рассказать о них? Зачем он приехал именно сюда? Последнее можно было посчитать событием, в общую канву не вписывающимся. Банальное совпадение. Захотелось – поехали. Крамер вплотную занялся синдромом поиска глубинного смысла, старался все события связать воедино и выхватить красную нить, проходящую через череду происшествий. Найти что-то, способное объединить три вопроса, обозначив общий мотив. – Поделишься своими соображениями? – Не сейчас. Пожалуйста... Мне нужно собраться с мыслями. – А когда? – Вечером. Когда поедем домой. Хорошо? – Ну, договорились, – ответил Холден, порядком заинтригованный. Он не признавался открыто, но заявление родственника поставило его в тупик и пробудило любопытство. После его порядочно обломали, заставив дожидаться вечера. Сэм же порадовался. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Теперь у него не получится уйти от серьёзного разговора. Он обязательно поведает кузену историю, и пусть Крамер решает, как поступить с полученными знаниями. То ли сохранить секрет Шеппарда, поделив его на двоих. То ли рассказать Урсуле. Она вряд ли обрадуется, но, если разобраться, имеет полное право узнать о таких подробностях. * * * На вокзал они приехали заранее, чтобы иметь возможность поговорить. Для откровений Сэм выбрал это место, а Холден не стал возражать. С каждой минутой тайна его интриговала всё сильнее, он запутывался окончательно. Шеппард умело нагнетал атмосферу. Обратные билеты они резервировали ещё до поездки сюда, потому с ними проблем не было. Кузена Крамер обнаружил не в зале ожидания, а на перроне. Сэм стоял, спрятав руки в карманах, и провожал взглядом очередной поезд. До их отъезда оставалось поразительно мало времени. Всего двадцать пять минут на признание, на осознание произошедшего, на реакцию. Интересно, Холден вкатит ему пощечину или ограничится словесными оскорблениями? – Так что ты хотел мне сказать? – спросил Крамер, отмечая, что Шеппард, в очередной раз кусает губу. – Я убил человека, – донёсся до него тихий, но хорошо различимый ответ. Холдену хотелось спросить, не ослышался ли он, но подозревал сам, что нет. Однако и в реальность подобного заявления не верил. Оно казалось далёким, безумным, связанным с кем угодно, но только не с Сэмом. Ладно, Крамер никогда не считал кузена безобидным одуванчиком, но и одержимым психопатом с окровавленным тесаком в руке его тоже не представлял. Это явление противоречило логике, потому поверить на сто процентов у него не получилось. Холден предпочёл бы развёрнутую версию повествования, а не такое громкое заявление, не подкреплённое аргументами. – Можно с этого момента поподробнее? – спросил, нисколько не изменив тональность голоса. – Это всё, что ты можешь сказать сейчас? – Шеппард, кажется, растерялся, поскольку предсказывал уже на первых порах вопль возмущения, цепкие руки на плечах и пристальный взгляд, сопровождаемый приказом о немедленном признании. Крамер действовал деликатнее. – Пока да. Что-то мне подсказывает, что за твоим громким признанием скрывается не самая страшная тайна. Кого ты убил? – Отца. – Подлил ему снотворного в пойло, а потом облил полы в доме бензином и подпалил? – хмыкнул Холден. Историю жизни кузена он слышал неоднократно. Урсула не упускала возможности напомнить о тяжёлой судьбе мальчика, в конце концов, Крамер настолько проникся, что сам тихо возненавидел Ричарда Шеппарда. Он никогда лично не пересекался с дядей, если же это случилось однажды, то было настолько давно, что ныне Холден ничего не помнил. – Нет, это всё на его совести, – Сэм поковырял платформу носком своего сапога. – Просто... Не знаю, почему в последнее время так часто об этом думал. Наверное, всё дело в наших с тобой отношениях. Мне не хочется, чтобы они начинались со лжи, вот моя самая страшная тайна и желает быть обнародованной. Честно скажу, я боюсь потерять твоё расположение. Я боюсь потерять тебя. – Как его смерть связана с нашими отношениями? – Он был твоим родственником. – Ты тоже. – Знаешь, я всегда мечтал о нормальной семье. Такой, как у большинства моих одноклассников. Мамы, папы – лучшие друзья. По выходным традиционные походы в парк, зоопарк, развлекательный центр, кино. Сладкая вата, воздушные шары, какая-нибудь забегаловка, где дети носятся между столиками, а ты поедаешь в это время пиццу, смотришь на другие семьи и не завидуешь, а понимаешь, что твоя такая же, и ты вместе с ними счастлив. Не скажу, что мне приходилось совсем туго, но мой отец умел отлично манипулировать окружающими, заставляя их действовать так, как того хотелось ему. Твоя мать, их родители... Они же хотели забрать меня к себе ещё при жизни Ричарда. Он находил способ помешать им в осуществлении задуманного, а я снова оставался вместе с самым родным человеком на земле. Это он так себя называл. Кричал, что я не ценю своего счастья, ведь мамаша могла забрать меня с собой. Иногда я вспоминаю о ней... Не могу вспомнить образ целиком, но отдельные моменты с её участием в памяти всплывают. Она пела мне колыбельные, кормила с ложечки и уж точно не прикладывала головой об пол, поучая. Из-за неё я не плевал кровью в раковину, не прикладывал к носу лёд. Не носил кофты с длинным рукавом, пряча многочисленные синяки. Она не кричала на меня и не визжала, как резаная, что меня стоит сдать в бордель, поскольку там я принесу больше пользы, чем в школе. Я не пытаюсь жаловаться, не подумай, лишь делюсь соображениями. Не так давно я подумал, что хочу измениться. Тогда появились такие вот наряды, духи, косметика. Краска для волос. Тогда началась жизнь. Хотя бы в школе. Дома, по-прежнему, зверствовал Ричард. Теперь у него нашёлся дополнительный повод для придирок. Оскорбления летели в меня со скоростью ста слов в секунду, рукоприкладство, пожалуй, стало ещё активнее использоваться, только моё отношение ко всему поменялось. Вместо страшного, забитого жизнью мальчика Сэмюеля появился тот, кого ты называешь врединой Сэмми. Острый язык, вызывающие шмотки, такое же поведение. Кажется, будто я даже нарочно нарывался на скандал. Не скажу, что перемены получились стремительными. Нет. На меня оказала влияние одна дама. Школьный психолог. Наше общение с ней напоминало дуэль, в которой заранее невозможно определить победителя. Я прислушивался к ней, хоть считал большинство слов глупостью. Но вот лекция о масках, других личностях... Это было интересно, как и её любовь к книге «Первобытный крик». Не помню её автора, если честно, но вот одна фраза запала в душу. Наверное, всё дело в том, что Пейдж частенько её повторяла. Слёзы, как способ избавления от страхов, – процитировал Шеппард. – Она говорила, что я сохраняю страхи в себе, не плача. Смешная девушка. Причина моего молчания заключалась в другом. Вовсе не в боязни признаться в наличии слабостей, не опасений относительно престижа, который упадёт, как только я разревусь на глазах у окружающих. Я не плакал только потому, что в своё время нарыдался порядочно. К моменту взросления у меня их почти не осталось. И вообще-то ложь это всё. Глупая сублимация. Не помогают рыдания избавиться от страхов, они только сильнее раззадоривают истинного садиста, так же, как запах крови заставляет его впадать в безумство. Полагаю, мой отец был из последних. Ему нравилось наблюдать за страданиями, он ими упивался. Они ему голову кружили не хуже того дерьма, что он пил утром, в обед и вечером. Я столько раз жаждал мести, столько планов придумал, отвергая их один за другим. Никогда бы не подумал, что всё получится так. Разыграно, будто по нотам. Самая стандартная смерть для человека, который злоупотребляет алкоголем и засыпает в кровати с сигаретой в руке. Накануне памятного события меня пригласили на вечеринку. Что примечательно, я не отказался. Зачем? Для меня любое мероприятие за пределами дома было возможностью вырваться в жизнь яркую, противоположную той, что я имел. Я пошёл туда. Несколько перебрал с алкоголем и остался, собственно, в доме хозяина вечеринки. Однако, проснувшись рано утром, отправился к себе, прикидывая, какое наказание последует за моей выходкой. Когда я появился здесь впервые, дом не сгорел полностью, а отец ещё был жив. Вообще-то выглядел он ужасающе, но при этом умудрился протянуть ко мне руку и прошептать просьбу о помощи. Я не помог. Лишь стоял и смотрел, как огонь пожирает доски нашего дома и одного из обитателей. Наш дом располагался в отдалении, соседей рядом не было, потому никто и не заметил, что владение горит. Я вернулся туда через несколько часов, и только тогда сообщил о пожаре. Я мог спасти отца, но я этого не сделал. Шеппард замолчал, ожидая реакции на своё признание. Ему стало легче. Хотя бы немного, но стало. Всё же психолог временами говорила мудрые вещи. Не стоит всё держать в себе. Проблемами нужно делиться. Возможно, слушатель подскажет правильное решение и поможет избавиться от гнёта? Холден молчал, и Сэм начал беспокоиться. Когда настанет очередь лицемерной сучки? Когда его ударят за это признание? Когда... – Холден, – позвал Шеппард. – Да. – Я убил человека, – повторил Сэм, будто боялся, что о его недавнем признании забудут. Крамер повернулся к нему и произнёс в ответ совершенно непредсказуемую фразу: – Я знаю. После чего ухватил кузена за рукав куртки и притянул к себе, обнимая. Нет, конечно, он не упивался восторгом от рассказа, тем паче, не испытывал гордости. Но и жалости особой в душе Холдена не промелькнуло. Он не любил брата Урсулы раньше, когда мать делилась подробностями его жизни. Не смог проникнуться родственными чувствами и после смерти Ричарда. Дик Шеппард оставался для него посторонним человеком, который, однако, методично ломал жизнь своему сыну и мешал всем окружающим. Крамер никогда не взваливал на себя чрезмерное количество ответственности, не приходил к выводу, что он мог бы управлять судьбами людей, решая, кому из них жить, кому умереть. Однако он точно знал, чью сторону примет в этом конфликте. Начни Сэм приукрашивать события, он бы почувствовал и уличил кузена во лжи. Но Шеппард ему не лгал. Он говорил правду, признаваясь в том, что столь длительное время основательно его мучило, изматывая. Жизнь в компании отца была для Сэма невыносимой, и он вполне мог самостоятельно разыграть спектакль. Судьба распорядилась иначе. Всё устроилось само собой, подарив Шеппарду шанс на новую жизнь. Сэму казалось, что он забыл, каковы бывают слёзы. Но сейчас, стоя на перроне, он внезапно осознал, что плачет. Не заталкивает их обратно, приказывая мысленно держать себя в руках, не смаргивает, как уже бывало неоднократно, не устраивает истерику, полную воплей, смеха не в тему и бурных рыданий. Просто по лицу скатывается несколько слезинок, впитываясь в ткань чужого пальто. – Теперь знаю, – продолжил Холден. – И если это та самая тайна, что не давала тебе покоя так долго, то выброси её из головы, оставь здесь и больше не вспоминай. Она того не стоит. Твой отец умер. С ним это случилось бы в любом случае, твоё вмешательство или же невмешательство ничего не решало. Забудь этот город, эту жизнь, этих людей. Они остались в прошлом. – А ты? – спросил Шеппард, подняв глаза и внимательно посмотрев на кузена. Пытался отыскать в зеркале его души сомнения, отторжение и презрение. Не обнаружил ничего из вышеперечисленного. – А я? – переспросил Крамер, крепко сжав его ладонь в своей руке. – Я с тобой, вредина Сэмми. Несмотря ни на что.