Прорастая корнями. Ч.1.
30 апреля 2015 г., 21:42
Меня продержали в больнице три недели. Три долгих, надоедливых и смущающих недели. Смущающих потому, что первое время я даже в туалет не могла нормально сходить - боль от резких движений могла отправить меня в глубокий обморок. И это при том, что я не повредила ни одной кости. Тело украшали синяки и гематомы, а разум застилала дымка, явно сглаживающая восприятие. Почему я так думаю?
Просто при нормальной ситуации, моя реакция должна быть другой. Я должна была бы плакать или бояться, даже просто думать о том, что могло было случиться или прокручивать произошедшее перед глазами, а я не чувствовала почти ничего сильного. Словно меня ограждали от всего яркого. Даже вкус яблок, пронесенных тайком Шинго и мамой, чувствовался совсем чуть-чуть. Радость от посещения девочки по имени Нару, моей как оказалось подруги, просто до меня не дошла. Чуть-чуть, чтобы просто констатировать тот факт, что это случилось и все. А дальше будто припорошено легким и пушистым как вата снегом - звук проходит, но приглушенно и не всегда внятно.
Сначала было страшно, где-то в самом самой глубине разума, но опять таки слегка - словно опасаешься того, что на тебя упадет бумажный самолетик. Совершенно неопасно, но всегда кажется, что он влетит в лицо и ткнется в глаз. Как в старой страшилке.
И так три этих недели. Три недели убийственной скуки и невозможности развеселиться или даже по-человечески погрустить. Я чувствовала себя мухой, застывшей в янтаре, а благодаря постоянным сплетням медсестер и гуляющим практикантам, еще и на обозрении.
Я даже переделала все задания, которые мне приносила Хару и отправила с ней в школу. Целую стопку домашки, выполненной на другом языке. Причем, судя по радости Хару-тян я могла сказать одно - я стала учиться лучше. Хотя 40-50 баллов из ста по мне не так уж и хорошо. Но предметы тут были жуткие, по крайней мере японский язык. Говорить я на нем могла, как и читать, а вот с написанием были проблемы. Иероглифы - зло!
Однако, зло известное. Навыки письма возвращались, а обострившая память помогала с правильностью написания. В итоге, к выписке я буду уже сносно выражать свои мысли с помощью иероглифов. Я даже вспомнила программу школы - сияющая как начищенная фарфоровая чашка, Хару, принесла мне листок с заданием, на котором красовалась яркая цифра 79, с пометкой учителя о бережном отношении к себе и его желании, чтобы я сохранила свою усидчивость. Представив по реакции Хару, каким было лицо учителя, я невольно улыбнулась, удивив врача своей немного скованной улыбкой. За последнюю неделю я почти не улыбалась - не чувствовала в себе желания. А тут улыбнулась. И дымка стала вдруг тоньше, словно на неё брызнули водой и прибили к земле словно поднятую пыль.
Синяки постепенно пропадали, а женщина-врач приходившая ко мне, заставляла двигаться и делать несложные упражнения. Именно благодаря ей я поняла, как мне мешают длинные волосы. Но они были очень красивы и я судя по всему растила их давно, так что компромиссом стали длинные косы, уложенные вокруг макушки и полностью покрывающие затылок толстыми жгутами. Маму это удивило, но она не стала спорить, а только принесла два набора со шпильками и двумя платками. А потом еще и отыскала огромную кучу всяческих гребешков, заколок и резинок для волос времен своей молодости, а после мы вместе перебирали их, рассыпав по больничному одеялу и комментируя. Я привыкала к ней, она привыкала к новой мне и кажется, мы начинали становиться семьей, как бы странно это ни звучало.
Но все-же, не все было так гладко в моей новой жизни. Я еще не могла побороть дымку и это принесло некоторые проблемы. Дымка поддавалась, когда я думала о себе и о планах на будущее, училась или совершала еще какую-нибудь умственную или физическую деятельность. Но даже маясь от безделья, я не могла поддерживать себя в напряжении и иногда дымка затягивала мысли, вызывая заторможенность. И мама, с которой я теперь очень близко и тепло общалась, к сожалению это заметила. Её перепугал мой отстраненный вид во время разговоров и она обратилась к доктору, что за меня отвечал.
Врач, что-то сказал маме про постравматический синдром и его последствия. Она переполошилась и начала что-то доказывать папе. Тот долго молчал, но после фразы врача(я правда, не слышала какой)согласился.
Сама мама, навещала меня после того разговора не трижды в неделю, а каждый вечер и сначала рассказывала сказки. Благодаря общительности она смогла договориться с персоналом больницы и делать подобное беспрепятственно. Но потом, видя мою безмерную скуку, начала рассказывать о новом доме, в котором теперь мы будем жить, об отделке комнаты для меня и Шинго, о том, что у меня хорошие подруги... Я смотрела на неё и не знала, как мне реагировать, чтобы не обидеть её. Мне было все равно, где мы будем жить - только бы она и Шинго с отцом, ставшими мне за эти дни семьей, были рядом. Я ведь не обманывала себя, незачем было. Этот мир - не мой, но жизнь продолжается и стоять на месте будет только дурак или тряпка. Таких в моей прошлой жизни била сама жизнь. А у меня были все шансы прожить дарованное мне время так, как я хочу, не оглядываясь на чье-то мнение. Ведь я уже умирала. И старт у меня был просто отличный. Подруг я уже "вспомнила", хотя моими они изначально не были. Я приняла то, что меня теперь зовут Усаги Цукино и мне всего четырнадцать лет. Это было очень странно.
Я приняла многое, но не смогла принять лень, слабость моего тела и судя по всему ранее плохую учебу. Я никогда не была дурой, не буду и впредь. Да и тихий разговор с врачом, расставил точки над и - мне нужно заниматься спортом, чтобы в любой ситуации иметь шансы на спасение. Ведь не будь я такой хилой и пугливой - я бы смогла заставить себя броситься к двери гораздо быстрее. Так что я решила по выходу отсюда, начать собой заниматься. Даже спросила у доктора, с чего именно мне нужно начать. Он предложил на выбор гимнастику и акробатику. Два сходных направления, но акробатика мне больше понравилась - умение высоко и красиво прыгать, вместе с красивыми элементами, не могло оставить меня равнодушной. Но Сакамото-сан, тот самый доктор, посоветовал не останавливаться на акробатике и предложил записаться в кружок европейских бальных танцев. Даже нашел листовку, страшно помятую, но с еще различимыми адресом и телефоном. А потом еще и положил сверху, записанную на обычном листе в клетку, рекламку литературного кружка, на мой удивленный взгляд сказав, что там собираются некоторые из его бывших пациентов. На случай, если мне захочется быстрее влиться во внешний мир, использовав встречи как курсы реабилитации. А после, с вымученным вздохом сдался, разрешив мне покинуть палату, о чем я его постоянно просила.
Дальше по коридору, через три двери от моей платы, лежал пожилой мужчина попавший в аварию. Сузуки Такеширо. Уже совсем седой, улыбчивый и любящий рассказать пару-тройку историй из своей долгой жизни. Природа одарила его глубоким бархатным голосом, подвижным, живым лицом и тонкими аристократичными пальцами - впечатление он производил странное, но не отталкивающее. Хотя подойти первой, когда мы столкнулись на прогулке вокруг больницы, я не смогла - застеснялась.
Еще он играл на флейте, серебристой, длинной и очень красивой, из тех на которых играют взрослые музыканты в больших оркестрах. И это было так красиво, что иногда я подмурлыкивала в такт теряясь в ощущениях которые, о чудо, рядом с Такеширо-саном были невероятно яркими. Словно не было той проклятой дымки, заторможенности и чужих, жалеющих меня и маму взглядов. Только шквал оглушающих и прекрасных чувств, заставляющий трепетать что-то в центре груди и, поджиматься пальцы на ногах. Такеширо-сан, которому врач нечаянно проговорился о моем диагнозе и причине такого долгого нахождения в больнице, всегда играл когда я приходила. А доктор смотрел на это нарушение дисциплины сквозь пальцы, прося играть на флейте только во время обходов, когда никто из пациентов не спит. Потому, что на меня это благотворно влияло, улучшая какие-то показатели в его бумагах. Я и сейчас торопилась в палату Такеширо-сана, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на быстрый шаг - ходить быстро, было еще немножко страшновато. Он обещал сыграть на флейте отрывок из какой-то легенды.
Только вот сегодняшняя встреча должна была стать последней - завтра утром меня ждала выписка и переезд в новый дом. А его ожидал перевод в другую больницу - последствия аварии придется лечить в главной клинике Токио.
Последняя встреча, даже жаль, но права мешать этому у меня нет.
Вхожу в его палату, как обычно, сначала постучав и спросив разрешения. Такеширо-сан сидит на кресле-каталке, держа флейту в руках, готовясь сыграть. Услышав, как открывается дверь, он поворачивается ко мне и широко улыбается:
-А, это ты Усаги-чан. Я слышал ты тоже выписываешься.
-Да, Такеширо-сан. Завтра я покину больницу и отправлюсь домой. И торжественно обещаю, что буду заниматься спортом и делать добрые дела, чтобы моя семья больше за меня не боялась! - Привычно склоняюсь в поклоне, чувствуя как напрягается спина и подергивает мышцы как при еще не рассосавшихся гематомах - врач обещал, что фантомные ощущения скоро исчезнут. Такеширо-сан кивнул и жестом пригласив меня, поднял флейту. Я торопливо заняла свободный стул у окна, неподалеку от музыканта и забравшись на него с ногами, обняла колени. А Такеширо-сан хмыкнув, прикрыл глаза и начал играть. Сегодня он начал с медленной мелодии, почему-то навевающей грусть...
Очнулась я почему-то в коридоре, глядя, как врачи увозят из палаты Такеширо-сана. В руке оказались флейта и бумага, которой оказался документ о передачи музыкального инструмента в дар, мне, Усаги Цукино. Слов не было, только мама удивилась когда я отдала ей подарок и документ. Через друзей отца они смогла проверить подлинность и сделать заверенную копию, которая теперь хранилась у отца. А я не могла понять, почему так получилось и я не помнила момент передачи флейты. Как и то, что я порезалась обо что-то - на указательном пальце алела царапина, которая между прочим, сильно саднила. Я этого просто не помнила!
Но, что было странным - с момента передачи мне флейты, дымка мешавшая мне, почти рассеялась и не мешала воспринимать мир. Словно ты всплываешь с большой глубины, где звук доноситься едва-едва, под самый небосвод, где его лишь чуть приглушает. Выписку я встретила широкой улыбкой и слезами из глаз, от очень яркого солнца. Хару, Умино еще несколько девочек, явно притащенных за компанию, встретили меня букетом из трех белых роз и стопкой домашнего задания. А я, решив плюнуть на все страхи, бросилась им навстречу, на полной скорости перепрыгивая ступеньки. Даже поскользнулась на последней, но ухватившись за перила и оттолкнувшись, смогла приземлиться на обе ноги. Только волосы, собранные в пучок, рассыпались по плечам, став высоким хвостом. Хару успела меня потискать и расспросить обо всем на свете, включая флейту словно меч торчащую из небольшого рюкзачка позади левого плеча. А потом подошла мама и меня буквально затянуло в водоворот. Мы успели пройти по магазинам, всей толпой набрав продуктов и вещей для нового дома - набирала мама, а мы только несли. Еще заскочили к отцу на работу и занесли бэнто, а после наконец добрались до нового дома.
Как выяснилось, из дома до школы всего пятнадцать минут неспешной ходьбы и минут пять-десять если бегом. В новом доме все в принципе похоже на старое, только комнаты были немного поменьше - буквально ненамного, полметра или метр, но все-таки. Кухня небольшая, соединенная с гостинной, стеной со сквозной аркой и подоконником, на котором уже стоят любимые мамой цветы. Диваны и стол прежний - его Усаги помнила хорошо, особенно неизвестные маме царапины, которые должны были означать имя маленькой Цукино. Скатерти они купили, вместе с новой сковородой и чайным сервизом. Продуктов много, но Усаги не могла, да и не стала честно говоря, отгонять от себя мысль, что на этот раз в кошельке Икуко почти не осталось денег. Вспоминая дату, и привычки своей матери, девушка прикусила губу - мама потратила почти все имеющиеся у них деньги, оставив только самый минимум. Учитывая то, что она обычно никогда так не тратилась - в голову постучались обычные мысли, необычные для школьника которым сейчас была Уса. Другой менталитет, другая страна, другое законодательство... И немного другое время, где можно было договориться! Она как раз ходит мимо одного кафе, где работают в основном девушки и вроде работала одна из её одноклассниц. На пол-ставки кажется.
Помогая раскидать покупки по местам их назначения, Усаги прихватила толстую записную книжку и сделала первую запись.
"Срочно найти работу".
А ведь завтра была еще и школа...
Уроки и прощание с девочками запомнились только усталостью и заводом будильника на пятнадцать минут восьмого.
В первый день "новой жизни" Усаги Цукино не опоздала в школу, придя в класс за 20 минут до звонка.
Через пару месяцев, в новостях, она узнала о смерти известного музыканта Сузуки Такеширо, погибшего при обрушении театральных декораций. Там он давал свой последний концерт, готовясь уйти на покой.
